Дом, который подарил нам отец, прекрасен.

Это особняк из коричневого кирпича в Бруклине, недалеко от отцовского поместья, но достаточно далеко, чтобы создать иллюзию независимости. Это трёхэтажное здание, недавно отремонтированное, с современной бытовой техникой и элегантной мебелью. Казалось бы, сбылась мечта всей жизни — собственный дом, красивый муж и ребёнок на подходе.

Но вместо этого я чувствую себя как в тюрьме.

Я приезжаю раньше Луки на машине, за рулём которой один из людей моего отца. Он помогает мне донести несколько сумок, которые я собрала. Большая часть моих вещей всё ещё в доме отца, я всё перевезу оттуда в ближайшие несколько дней. Но на сегодня мне этого достаточно.

Я брожу по пустым комнатам, мои шаги эхом разносятся по деревянному полу, и пытаюсь представить, как бы всё было, если бы всё сложилось иначе: если бы Лука любил меня, если бы мы начинали совместную жизнь с надеждой и воодушевлением, а не с обидой и чувством долга. Но у меня не получается. Фантазия не работает. Я вижу только то, что создала сама.

Я переодеваюсь из свадебного платья в леггинсы и огромный свитер. Я знаю, что нет смысла ждать Луку в свадебном платье... это только покажет, что я расстроена и в отчаянии. Я даже не знаю, хочу ли я, чтобы у нас была брачная ночь, учитывая обстоятельства... хотя, думаю, нам придётся это сделать, чтобы всё было официально. Я больше не девственница, но, полагаю, мы всё равно должны это сделать.

Я смываю макияж и распускаю волосы, и, когда смотрю на себя в зеркало в ванной, вижу правду, написанную у меня на лице. Я измотана. Я выгляжу опустошённой. А Лука ещё долго не возвращается домой.

Я слышу, как открывается входная дверь около полуночи. Моё сердце начинает биться чаще, когда я слышу шаги Луки на лестнице, ведущей в спальню, где я сижу на кровати в ожидании. Дверь открывается, и он останавливается, увидев меня.

— Что ты здесь делаешь? — Его голос звучит холодно и отстранённо.

— Это наша брачная ночь. — Даже когда я произношу эти слова, они звучат жалко. — Я думала...

— Что ты думала? — Он заходит в комнату, но не подходит ко мне. Он стоит у двери, словно готов уйти в любой момент. — Что мы скрепим наш брак? Что я уложу тебя в постель и мы притворимся, что всё в порядке?

— Я просто думала...

— Ты получила всё, что хотела, Джулия. — Эти слова должны были причинить боль, и ему это удалось. — Я овладел тобой почти всеми способами, которыми мужчина может овладеть женщиной. Я трогал каждый сантиметр твоего тела. Я был в тебе бесчисленное количество раз. И всё это, каждое мгновение, было основано на лжи. — Его верхняя губа изгибается. — Если только ты не хочешь, чтобы я трахнул тебя в задницу? Насколько я помню, мы этого не делали. Должно быть, это не входило в список твоих фантазий.

Я отшатываюсь, моё лицо вспыхивает.

— Лука, пожалуйста...

— Я сплю в другой спальне. — Он поворачивается к двери, и я чувствую, как в груди нарастает паника. — Можешь занять эту комнату. Я возьму ту, что дальше по коридору.

— Не уходи. — Я встаю, мой голос срывается. — Пожалуйста, не уходи. Я знаю, ты злишься. Я знаю, ты меня ненавидишь. Но, пожалуйста, пожалуйста, не оставляй меня сегодня одну.

Он останавливается, держась рукой за дверной косяк, и на мгновение мне кажется, что он мог бы остаться, что он мог бы проявить ко мне хотя бы толику того сострадания, которое было у него раньше. Но затем он смотрит на меня через плечо, и то, что я вижу в его глазах, заставляет меня опуститься обратно на кровать, мой желудок переворачивается от ужаса.

— Я даже смотреть на тебя не могу без тошноты, — тихо говорит он. — Каждый раз, когда я вижу тебя, я могу думать только о том, как ты лгала мне. Как ты манипулировала мной. Так что нет, Джулия. Я не останусь с тобой сегодня. Я тебя не трогаю. Я не даю тебе ничего, кроме того, что обязан предоставить по закону.

— Лука...

— Спокойной ночи. — Он уходит, закрыв за собой дверь.

А я чувствую, что вот-вот рассыплюсь на куски.

Я падаю на кровать и рыдаю: из-за того, что потеряла, из-за того, что разрушила, и из-за мужчины, которого люблю, который не может находиться со мной в одной комнате. Я плачу из-за ребёнка, который растёт во мне и который родится в этом холодном браке без любви.

Я плачу до тех пор, пока не иссякают слёзы, пока не изнемогает тело, пока не саднит горло и не болит грудь. И вот я лежу в темноте, смотрю в потолок, слушаю тишину нашего идеального нового дома и понимаю, что теперь это моя жизнь.

Так будет всегда, пока смерть не разлучит нас.

На следующее утро я просыпаюсь с опухшими глазами и раскалывающейся головой. Я слышу, как внизу ходит Лука, и на мгновение мне хочется остаться в постели и спрятаться от него, чтобы избежать неизбежной стычки. Но я не могу прятаться вечно. Я заставляю себя встать, умыться, почистить зубы и привести себя в порядок. Затем спускаюсь вниз, и сердце у меня колотится от тревоги за то, что я там увижу.

Лука на кухне варит кофе. Он уже одет в тёмные джинсы и чёрную футболку, волосы ещё влажные после душа. Он не смотрит на меня, когда я вхожу.

— Нам нужно установить некоторые основные правила, — говорит он без предисловий, его голос звучит сухо и по-деловому. — Если мы хотим, чтобы у нас что-то получилось, нам нужно чётко обозначить свои ожидания.

— Хорошо. — Мой голос хрипит от слёз.

— Во-первых, у нас будут отдельные спальни. Ты можешь занять хозяйскую. Я займу ту, что в конце коридора. Мы не будем спать в одной постели. У нас не будет... — он замолкает, и я вижу, как напрягается его челюсть. — У нас не будет физической близости. Эта часть наших отношений в прошлом.

Я хочу возразить, но уже поняла, что в этом нет смысла, поэтому заставляю себя кивнуть.

— Понятно.

— Во-вторых, на публике мы выступаем единым фронтом. Мы счастливая пара. Мы влюблены. Мы рады, что у нас будет ребёнок. Никто, я имею в виду, никто не должен знать правду о наших отношениях. Ты понимаешь?

Я опускаюсь на один из барных стульев у кухонного острова.

— Да.

— В-третьих, ты заботишься о себе и ребёнке. Ты ходишь на все приёмы к врачу. Ты правильно питаешься. Ты не делаешь ничего, что может поставить под угрозу беременность. Потому что этот ребёнок — единственная причина, по которой я здесь, Джулия. Единственная причина, по которой я всё это терплю.

Эти слова ранят, но не удивляют. Он ясно дал понять, что в этом браке его интересует только ребёнок.

— Я забочусь о себе, — тихо говорю я.

— Хорошо. — Он наливает себе чашку кофе и, как я замечаю, не предлагает мне. — Большую часть времени я буду работать. У меня есть обязательства перед твоим отцом, Ромео, и перед организацией. Так что днём дом будет в твоём полном распоряжении. Можешь делать всё, что хочешь: украшать дом, приглашать друзей, да что угодно. Только не жди, что я буду здесь.

— А как же вечером?

— Я буду приходить, когда смогу. Но не жди меня. Не жди, что я буду ужинать с тобой или проводить с тобой время. Это брак только на бумаге, Джулия. Мы просто соседи по комнате, у которых одна фамилия. Вот и всё.

Мне хочется снова начать спорить, умолять его дать нам шанс. Я хочу сказать, что мы справимся, если он хотя бы попытается. Но по его глазам я вижу, что это ничего не изменит. Он всё решил. Он воздвиг между нами стену, и никакие мои слова не пробьют её.

— Есть ещё что-то? — Спрашиваю я едва слышно.

— Да. — Он наконец смотрит на меня, и от холода в его глазах мне снова хочется плакать. — Хватит пытаться превратить всё в нечто большее. Хватит смотреть на меня так, будто я вот-вот прощу тебя и снова в тебя влюблюсь. Этого не случится, Джулия. То, что у нас было, умерло. Ты убила это. И никакими желаниями, надеждами или попытками это не вернуть.

— Я понимаю. — Я заставляю себя сморгнуть жар, обжигающий глаза. У меня такое чувство, что я выплакала все свои слёзы, но если это ещё не всё, я не хочу проливать их перед ним прямо сейчас.