— Мне нужно, чтобы вы сделали все три теста, — мягко говорит он, и в его голосе звучит такая искренняя доброта, что у меня к горлу подступают слёзы. — Ваш отец хочет быть абсолютно уверен.

Конечно, хочет. Потому что если есть хоть малейший шанс, что это ложная тревога, что я на самом деле не беременна, то, может быть, есть выход из этого кошмара, который не разрушит множество жизней.

Но я знаю правду ещё до того, как открою первую упаковку. Я знаю свои симптомы и видела тест, который уже сделала. Я беременна от Луки. Тесты — это просто формальность. Подтверждение того, что я и так знаю.

Доктор Мердок выходит, чтобы не мешать мне, и я остаюсь одна в холодной ванной с тремя пластиковыми палочками, от которых зависит вся моя дальнейшая жизнь. У меня дрожат руки, когда я открываю первую упаковку.

Хуже всего ожидание. Я сижу на закрытой крышке унитаза и смотрю на тесты, лежащие на раковине, в ожидании полосок, которые либо спасут меня, либо обрекут на страдания. Вот только я уже знаю, что увижу.

Но всё же, когда я вижу результаты во всех трёх маленьких окошках, у меня снова перехватывает дыхание.

Я ношу ребёнка Луки. Это правда. У ребёнка будут глаза Луки или моя улыбка, какая-то их комбинация, которой ещё нет, но которая появится. Ребёнок, зачатый в любви, по крайней мере с моей стороны, но который появится на свет в настолько катастрофически разрушенной ситуации, что я не знаю, как мы сможем всё исправить.

Я прижимаю руку к своему ещё плоскому животу и пытаюсь что-то почувствовать: связь, материнский инстинкт или ту всепоглощающую любовь, которая, как считается, приходит с беременностью. Но всё, что я чувствую, это ужас, чувство вины и сокрушительная ответственность за жизнь, которую я создала, и жизни, которые я разрушила.

Раздаётся тихий стук в дверь.

— Мисс Джулия? Вы готовы?

Я дрожащими руками беру три теста и открываю дверь. Доктор Мердок одним взглядом оценивает моё лицо и понимает всё ещё до того, как я показываю ему тесты.

— Все положительные, — едва слышно шепчу я.

Он внимательно изучает каждый тест, его лицо мрачнеет, затем он кивает.

— Мне нужно сообщить вашему отцу. Не хотите передохнуть перед возвращением?

Я хочу сказать «да». Хочу, чтобы прошли часы, дни, а может, и годы, прежде чем мне придётся столкнуться с тем, что будет дальше. Но я знаю, что нет смысла оттягивать неизбежное.

— Нет. Давайте покончим с этим.

Обратный путь в кабинет отца кажется мне походом на эшафот. Мои ноги механически переставляют себя с места на место, одна за другой, а разум перебирает все возможные варианты развития событий и не находит ничего, кроме катастрофы. Доктор Мердок идёт рядом со мной, держа в руках результаты анализов, словно улики на суде, и, полагаю, так оно и есть.

Улики моего предательства, моего обмана. Катастрофическая неспособность стать той дочерью, которой хотел видеть меня отец.

Когда мы входим в кабинет, три пары глаз поворачиваются к нам с разной степенью ужаса. Лицо Луки непроницаемо, но я вижу напряжение в его плечах, то, как он сжимает руки в кулаки, лежащие на бёдрах. Ромео выглядит так, будто за последний час постарел лет на десять. На его лице борются усталость и гнев. А мой отец...

Мой отец смотрит на доктора Мердока с таким выражением, от которого у меня кровь стынет в жилах.

— Ну? — В этом коротком слове звучит абсолютная властность человека, привыкшего получать немедленные и исчерпывающие ответы на свои вопросы.

Доктор Мердок кладёт три теста на стол Данте, выстроив их в ряд, как солдат, ожидающих смотра.

— Все три теста дали положительный результат, дон Сирес. Ваша дочь беременна.

Повисает гробовая тишина. Никто не шевелится, никто не дышит, никто не осмеливается нарушить жуткую тишину, воцарившуюся в комнате. Отец берет один из тестов и рассматривает его с той же клинической беспристрастностью, с какой изучал бы деловой контракт. Затем он аккуратно и точно кладёт его на стол и откидывается на спинку стула. Секунды идут. Наконец он произносит:

— Доктор Мердок, спасибо вам за помощь. Можете идти. Надеюсь, мне не нужно напоминать вам, что всё, что вы сегодня видели и слышали, останется между нами.

— Конечно, дон Сирес. Даю вам слово. — Доктор Мердок собирает сумку и быстро уходит, явно радуясь возможности покинуть душный кабинет.

Отец сплетает пальцы и по очереди смотрит на каждого из нас — на Ромео, Луку и меня. — Садись, Джулия.

Я опускаюсь на стул рядом с Лукой, ноги наконец-то меня слушаются. Я чувствую жар, исходящий от его тела, хотя мы и не соприкасаемся, чувствую, как от него волнами исходит ярость и предательство. Он по-прежнему не смотрит на меня.

— Помолвка с Алессандро отменяется, — говорит отец ровным и решительным голосом. — Немедленно. Я лично поговорю с его отцом.

Облегчение нахлынуло на меня так внезапно и мощно, что у меня закружилась голова. Мне не придётся выходить замуж за Алессандро, не придётся провести остаток жизни с человеком, которого я едва выношу. Но облегчение длится недолго, потому что отец ещё не закончил.

— Вместо этого ты выйдешь замуж за Луку. — Он произносит эти слова с той же холодной невозмутимостью, с какой мог бы отдать приказ о казни. — Свадьба состоится в ближайшие две недели, до того, как у тебя появятся заметные округлившиеся формы. По легенде, вы тайно встречались несколько месяцев, и беременность ускорила события. Это не идеальный вариант, но он достаточно правдоподобен, и большинство людей примут его без лишних вопросов.

У меня замирает сердце. Просто... замирает. Потому что это не то, чего я хотела. Всё должно было происходить совсем не так.

Я хотела, чтобы Лука выбрал меня, чтобы он любил меня так, как я люблю его. А не так.

— С любым, кто усомнится в сроках или предложит что-то неуместное, мы разберёмся, — продолжает мой отец, переводя взгляд на Луку. — Понятно?

— Да, сэр. — Голос Луки звучит глухо, в нём нет ничего, кроме смирения.

Взгляд отца становится пронзительным.

— Я хочу предельно ясно дать тебе понять, что поставлено на карту, Лука. У тебя есть два варианта. Ты можешь жениться на моей дочери, взять на себя ответственность за ребёнка, которого ты зачал, и остаться частью этой семьи. Или ты можешь отказаться.

Это слово повисает в воздухе, как лезвие.

— Если ты откажешься жениться на Джулии, ты не просто уйдёшь от неё. Ты уйдёшь из семьи. От Ромео. От всего, что ты построил здесь за последнее десятилетие. Тебя будут считать человеком, который отказывается исправлять свою ошибку, даже если... — и тут в голосе отца появляются нотки, от которых у меня мурашки по коже, — даже если ты утверждаешь, что не знал, что делаешь.

Лука сжимает зубы, но молчит.

— Более того, — продолжает отец, глядя на меня с таким выражением, что мне хочется провалиться сквозь землю, — если ты откажешься, Джулия останется незамужней и беременной. В глазах всех уважаемых семей она будет запятнана. Она никому не будет нужна. Она станет обузой и позором для семьи.

Каждое слово, как пощёчина, он лишает меня ещё одного слоя достоинства, ещё одной частички той, кем я была.

— Мне придётся отослать её куда-нибудь подальше, — говорит отец почти непринуждённым тоном, как будто обсуждает погоду, а не моё будущее. — Куда-нибудь в тихое место, где она больше не будет создавать проблем. В одно из поместий на Сицилии, куда больше никто не ездит. Там она родит ребёнка.

У меня перехватывает дыхание. Нет. Нет, он не может...

— Ребёнка воспитает тщательно выбранная семья. — Люди, которым мы доверяем, дадут ему стабильное, достойное воспитание, которого незаконнорождённый ублюдок из рода Сирес не получил бы. — Взгляд отца холоден и расчётлив, он ясно даёт понять, каким будет моё будущее, если Лука откажется. — А Джулия до конца жизни будет расплачиваться за свои ошибки. В одиночестве. В изгнании. Поучительная история о том, что бывает, когда предаёшь доверие своей семьи.