– Портал в моей спальне⁈

– Боюсь, что да, – отвечаю. – Чтобы забрать своих людей из серой зоны. Придётся вам на время переселиться.

– Куда⁈ – Глаза у неё вспыхивает огонь.

– В гостевую. Там кровать свободна.

– Там кровать узкая! Матрас продавлен! И в углу пауки!

– Тогда перетащим вашу кровать, – терпеливо говорю. – Мебель, матрас – всё перенесём. Пауков выгоним.

Мещерская смотрит на меня, потом на кровать, потом на Крага, который уже дышит на витиеватую резьбу из красного дерева.

– Но… Но… Вы же мне тут всю спальню разнесёте! – Она уже не возмущается, а почти плачет. – Мебель антикварная, кровать резная, прадеда ещё! Обои итальянские, венецианская штукатурка!

– Перенесём аккуратно, – я берусь за спинку кровати. – Гром, помоги.

Кровать перетаскиваем всем миром. Гром за левый угол, я за правый, Леонид подталкивает сзади. Краг пытается взять на себя основную тяжесть, но застревает в дверном проёме плечами, и Мещерская, забыв про свою нервную систему, бросается ему в спину с полотенцем:

– Косяк! Вы мне косяк сломаете!

Краг кряхтит, разворачивается боком, и косяк остаётся цел – чудом.

К вечеру спальня пустеет. Посередине комнаты, на том самом месте, где стояла кровать, краг расстилает циновку – её дала экономка из чулана Он садится на неё, скрещивает ноги, закрывает глаза.

– Нужно время, – бубнит он. – Энергию копить.

Мещерская ночует в гостевой. Я, сидя с крагом в её комнате, слышу, как она ворчит, когда проходит мимо дверей:

– Подушки жёсткие… одеяло тонкое… и сквозит из окна…

Потом как будто спохватывается, возвращается, открывает к нам дверь и смотрит на меня.

– Артём Андреич, – говорит княгиня тихо, – вы не спите ещё?

– Не сплю.

– Вы не хотели бы… – она запинается, поправляет воротник халата, – в гостевой сейчас моя кровать, она широкая, а я одна замерзаю. А вы, я знаю, спите иногда даже в библиотеке, а у вас там ноги свисают.

Я поднимаю голову от газеты.

– Княгиня, я ценю вашу заботу. Но мне нужно быть здесь, чтобы контролировать портал.

Она краснеет – ярко, даже в полумраке видно – и быстро уходит, оставив дверь приоткрытой. Спустя минуту я слышу, как она шепчет экономке где‑то неподалёку:

– Представляешь? Он отказал. А я ему – половину кровати, как родному.

Экономка шамкает в ответ:

– А может, ваше сиятельство, этот постоялец вам не только спальню разнесёт, но и сердечко…

– Ах, типун тебе на язык! – возмущается Мещерская, и я слышу, как звонко шлёпает её ладонь – пощёчину что ли дала? – Ещё только слово!

Я усмехаюсь и возвращаюсь к газете.

На третий день дежурства краг неожиданно открывает глаза и сообщает:

– Я чувствую – с той стороны кто‑то тоже пытается открыть проход. Не сильно, еле‑еле. Но его магия делает пространство… Податливее. Нажимает с той стороны. Когда я начну раскрывать разлом, его встречное усилие поможет

– Это Павел? – спрашиваю.

– Не знаю. – Краг тяжело дышит, на каменном лбу выступают капельки – не то пот, не то конденсат. – Я не вижу и не слышу его. Это ведь может быть и Эфириум.

– Когда сможешь открыть?

– Завтра. Или послезавтра. Энергия накапливается.

Следующим утром Скорбенко находит меня на крыльце – я тупо пью кофе на свежем воздухе и никого не трогаю, но когда я был кому‑нибудь не нужен каждую секунду?

– Артём Андреич, – говорит он, вертя в руках гаечный ключ, – стартер у автобуса того‑этого, кончился. Завожусь через раз, а морозы ударят – вообще хана будет.

– Нужен новый?

– И продукты кончаются, – встревает Клавдия Петровна, выходя из двери с длинным списком. – Гречка, тушёнка, соль, чай, лук, картошка, масло, мука, я всё выписала.

– Сделаем. – Я допиваю кофе, сплёскиваю гущу на землю. – Гром, Леонид, собирайтесь. Прокатимся.

Мещерская подходит ко мне в домашнем халате. Смотрит на меня, на Грома, на Леонида, потом на Скорбенко, который всё ещё вертит гаечный ключ.

– Вижу, собрались, – говорит княгиня с усмешкой. – По своим… важным делам. А на чём ехать‑то думаете? Автобус, как я вижу, в отпуске.

– Своим ходом, – небрежно машу рукой. – Такси, транспорт, проблем нет.

Она качает головой, достаёт из кармана халата ключи на кольце с брелоком в виде засохшего кактуса.

– Вот, берите. В гараже. – Протягивает мне ключи, но не отпускает, держит за край кольца. – Только не разбейте. Это последнее, что от мужа осталось.

Честно говоря, поражён. Княгиня доверяет нам последнее, что у неё есть от прошлой жизни. Как‑то это… неловко, ей богу.

– Елена, это слишком. Мы как‑нибудь на попутках, или Скорбенко починит автобус…

– Артём, – перебивает она. – Вы мне не чужой человек. Я понимаю, что вы не просите. Но я предлагаю. И буду очень признательна, если вы не откажете. Муж всегда говорил, что машина должна ездить, а не стоять в гараже. А мне… – она чуть заметно пожимает плечом, – мне приятно думать, что она приносит пользу.

И говорит ведь с какой‑то усталой добротой напополам с упрямством. Не поспоришь, не обидев.

– Хорошо, – выдыхаю. – Принимаю.

Медленно протягиваю руку, беру ключи. Наши пальцы соприкасаются. Кланяюсь – коротко, в знак уважения.

– Спасибо, Елена. Вернём в целости. Обещаю.

Она отворачивается и уходит в дом.

Заходим в гараж. Он пристроен сбоку от особняка, просторный, на две машины, но вторая половина завалена коробками и старой мебелью. Посередине, под серой накидкой, угадывается силуэт. Гром сдёргивает накидку – под ней серебристый «Мерс» S‑класса, в идеальном с виду состоянии. Лакированное дерево на панели, кожа цвета топлёного молока.

Но пыли снаружи, наверное, сантиметр. Провожу пальцем по крылу, оставляю полосу. Мещерская, похоже, не открывала гараж с тех пор, как не стало рядом с нею мужа.

Я бы на её месте поостерегся вот так раздавать ключи. Компания у нас ещё та: каменный краг, который дверные проёмы расширяет плечами, Гром, который не расстаётся с автоматом, и я – любитель импровизировать.

Открываю водительскую дверь. В салоне пахнет кожей, мятной жвачкой и чем‑то ещё – то ли духами, то ли шампунем для ковров. Краг занимает заднее сиденье целиком, Леонид втискивается рядом с ним, фактически сидя на подлокотнике. Гром пристёгивается на переднем.

Я завожу двигатель. «Мерс» оживает с полуоборота – этакое урчание сытого зверя. Восемь цилиндров, мать их, поют ровно, без намёка на старческие болезни. Гром одобрительно ударяет кулаком по ладони.

Ворота гаража начинают подниматься. Выкатываемся, на крыльце особняка стоит Мещерская, укутанная в шаль, в руке маленький пульт. Машет мне, я машу в ответ.

Выезжаем из переулка, через пару поворотов выбираемся на проспект. Улицы украшены к празднику – гирлянды свисают с фонарных столбов, плакаты с императором смотрят с фасадов домов. На одном плакате крупными буквами: «Великий день единства!», на другом: «Чудо, которого вы ждали!».

– Пафос, – бросает Гром, глядя в окно.

На перекрёстке Оружейного и первой Тверской‑Ямской встаём – пробка. Высовываюсь в окно и понимаю, что это не пробка, а перекрытие.

– Всё, господа, приехали! – мрачно заключает Скорбенко. – Дальше – только, если научимся летать.

Машины не движутся от слова совсем. Выхожу из «Мерса», далее иду пешком до перекрёстка, где мы намеревались свернуть. Батюшки, да тут парад! Слева направо маршируют колонны военных. Да необычных – в руках у них жезлы с синими наконечниками. По команде офицера они поднимают руки вверх.

Из наконечников жезлов вырываются огненные шары – оранжевые, алые, золотистые, они взмывают в небо и там, кружась, складываются в буквы: сначала «Россия», потом «Империя», потом слово «Единство». Зрители на тротуарах хлопают. Пожилая женщина в пуховом платке утирает слезу.

– Красиво, – равнодушно говорит Леонид, ковыряя под ногтем.