Крик Рыжей, полный чистого, неподдельного страха, прорвался сквозь звуки стрельбы и безумные голоса. Не думая, не колеблясь, я схватил ее за руку и оттащил ее задницу подальше от этой чертовой катастрофы.

— Они просили, чтобы их расстреляли. Лучше умереть, чем попасть в руки талибов, — сказал сукин сын, который дал нам карту.

Мне было наплевать на тех двоих, которые встретились со своим создателем. Все, что имело значение, — это убраться отсюда к чертовой матери. Итак, я протолкивался сквозь толпу отчаявшихся ублюдков, таща задницу Рыжей к выходу.

Это была не спасательная миссия. Черт возьми, нет, в этом не было ничего настолько почетного. У меня не было времени разыгрывать героя, возвращаться за остальными. К черту все. Они были предоставлены сами себе.

Это было извлечение.

Когда мы с Рыжей мчались сквозь хаос Джелалабада, город развернулся перед нами во всей своей гребаной красе, оглашенный звуками войны.

Я заставил себя соответствовать более медленной скорости бега Рыжей, мои мышцы напряглись от желания рвануть вперед. Меня раздражала необходимость приспосабливаться к ней и в то же время помнить планировку города. Какая-то часть меня хотела просто продолжать бежать и не оборачиваться. Какая-то часть меня хотела наплевать на то, что случилось с Рыжей, и на то, сможет ли она продолжать в том же духе или нет. Но, черт бы ее побрал, я ничего не мог с собой поделать.

Я ненавидел то, что мне было не наплевать.

Я пытался вспомнить ту карту, которую видел, в течение нескольких гребаных секунд, вспомнить изгибы и повороты, но время было жестокой сукой, и мы не могли позволить себе остановиться. Талибы наступали нам на пятки, и остановка означала верную смерть. Мы должны были продолжать двигаться, иначе закончим, как те бедняги там, сзади, — изрешеченными пулями трупами.

— Мне нужна минутка, — выдохнула Рыжая, прислонившись к стене и зажимая рот, как будто ее вот-вот вырвет.

— У нас нет ни минуты, — отрезал я, раздраженный задержкой. — Мы в самом разгаре перестрелки, на случай, если ты не заметила.

— Ну, у меня есть, — пробормотала она, ее лицо покраснело от пота.

И с этими словами она согнулась пополам, ее тело забилось в конвульсиях, когда она выпустила поток рвоты, ее желудок выплеснул все свое содержимое на землю перед ней.

— Черт, — прошептал я, разрываясь между раздражением и… Не знаю, может быть, каким-то ебанутым беспокойством.

Я положил руку ей на плечо, удерживая ее ровно и не давая упасть, когда она наклонилась, и ее снова вырвало на тротуар.

Ее тело прижалось ко мне, пока она пыталась прийти в себя, ее голова была опущена, и волосы упали ему на руки. Вонь ударила мне в ноздри и заставила меня поморщиться, но я втянул ее.

Я откинул назад ее волосы — какой, к черту, джентльмен, правда? — убирая их с дороги, пока она опорожняла желудок.

Она была слабой и дрожащей, и я чувствовал себя чертовым идиотом из-за того, что вел себя по этому поводу как придурок.

— Дыши глубже, — сказал я мягко, хотя и был взбешен. — Это пройдет.

Она негромко всхлипнула и вытерла рот тыльной стороной ладони, сумев выдавить несколько слов сквозь желчь и слезы. Когда она перевела дыхание, я провел рукой по ее спине, пытаясь удержать в вертикальном положении. Постепенно она перестала дрожать, ее дыхание выровнялось.

— Я в порядке, — сказала она, пытаясь выпрямиться.

Когда она попыталась это сделать, ее ноги задрожали, и она, спотыкаясь, двинулась вперед. Я быстро поймал ее, мои руки обхватили ее за талию, притягивая к своей груди.

Она прижалась ко мне, ее тело дрожало, и я на мгновение прижал ее к себе, чувствуя, как ее сердце бьется рядом с моим, как ее мягкость соприкасается с моей твердостью.

— Ты можешь идти? — Тихо спросил я, не желая показаться идиотом. Но я был так чертовски сыт по горло ее бредом, и все же, я был здесь, все еще держал ее вместе. Все еще следил за тем, чтобы она не дала себя убить.

Зачем я это делал с собой?

Ни хрена не понимаю.

Боже, я был в таком смятении.

Я отпустил Рыжую, давая ей немного пространства, и она тут же выпрямилась и убрала пряди волос, упавшие ей на лицо. Она выглядела так чертовски идеально, с ее рыжими волосами, подобными мерцающему пламени, выставленными на всеобщее обозрение, больше не прикрытыми никабом, который она потеряла в переулке, где мы обедали.

Ее лицо блестело от пота, каждая впадинка и выпуклость подчеркивались в блестящей жидкости. Ее кожа была такой гладкой и нежной, и каждый изгиб был совершенным, заставляя меня до боли хотеть провести языком по этим гладким, бархатистым дорожкам.

Она выглядела… черт возьми, она выглядела идеально. И я хотел ее. Ужасно.

— Да, — сказала она все еще дрожащим и слабым голосом.

— Ты уверена? — Настаивал я, все еще сомневаясь, что она сможет угнаться за мной.

— Я сказала, что со мной все в порядке, — подчеркнула она, делая несколько медленных шагов. — А теперь пойдем.

Черт.

Она была такой красивой и соблазнительной, что я едва мог удержаться от желания протянуть руку и попробовать ее на вкус. Вместо этого я вытащил из кармана смятую карту, пытаясь сориентироваться в том, как, черт возьми, я должен был убраться к чертовой матери из этой городской дыры.

Я провел пальцем по улицам, намечая путь, который, как я надеялся, приведет нас в безопасность. Было так много улиц, которые все выглядели одинаково, что нисколько не облегчало определение того, где мы находимся.

Я засунул дерьмовую карту обратно в карман, ругаясь про себя при этом. Я прожег в своем мозгу несколько путей к отступлению и начал двигаться, не слишком быстро, но и не настолько медленно, чтобы наши задницы были убиты. Рыжая только что вывернула себе кишки; она была не в той форме, чтобы настаивать.

Члены клана талибов прочно обосновались в городе, и попытки найти путь к отступлению были сущим кошмаром. Но пошли они к черту — я не собирался позволять этим гребаным экстремистам загнать нас в угол, как крыс.

Когда мы приблизились к переполненному рынку, мои внутренности сжались от адреналина, когда я оглядел толпу в поисках любого намека на опасность. Здесь было слишком много неизвестных переменных.

Талибы кишели вокруг, как тараканы, их глазки-бусинки выискивали любые признаки восстания или сопротивления. Нам нужно было найти способ ускользнуть, как призракам.

Я схватил Рыжую за руку и потащил ее в узкий переулок.

— Мы не можем идти вперед, — проворчал я, понизив голос. — Нам придется найти другой маршрут.

Мы плутали по лабиринту грязных переулков, и, черт возьми, запах мусора и разложения был невыносимым, обжигая нам горло и заставляя задыхаться.

Я затаил дыхание, стараясь не задохнуться, пока пробирался сквозь толпу, по пути подталкивая Рыжую. Город, казалось, был создан для того, чтобы потрепать мне нервы и заманить нас в ловушку, но и это удалось. Здесь не было прямых дорог, только узкие переулки и кривые переулки, из-за чего невозможно было понять, куда все приведет и какой путь правильный.

Впереди я заметила полуразрушенную стену. Я схватил Рыжую и показал.

— Вот. Мы перелезаем через эту стену.

— Какой у нас план? — спросила она.

Я наклонил голову, чтобы получше рассмотреть ее. Она сделала то же самое и подняла брови.

— Когда я говорю «вперед», мы бежим. Не оглядываясь, не колеблясь. Просто бежим к чертовой матери.

Рыжая начала стаскивать свою абайю, и я не мог удержаться, чтобы не окинуть взглядом ее тело, когда она обнажила то, что было скрыто под всей этой тканью. Мой пристальный взгляд скользил по каждому изгибу, голод сжимал мою грудь и напрягал мой член.

У меня пересохло во рту, когда я представил, как мои руки сжимают ее бедра, как мои губы и язык пробуют на вкус каждый дюйм ее обнаженной плоти. Мысль о том, чтобы попробовать ее на вкус, услышать ее стоны удовольствия, доводила меня до грани безумия.

Я почувствовал, как мое желание растет, мой член болезненно затвердел от открывшегося передо мной вида, отчаянно нуждаясь в любой форме контакта с ее теплом. Мой пульс участился, дыхание сбилось в груди, пока я сопротивлялся желанию протянуть руку и прикоснуться к ней.