Я не смог сдержать слабой улыбки.

— Конечно, она превратила бы это в гендерный вопрос.

Рыжая посмотрела так, словно я дал ей пощечину.

— Ты такой придурок.

Я скривил губы в ехидной усмешке и ответила с оттенком снисхождения в голосе:

— Что это было? Я не слышу тебя из-за того, что я говорю правду.

Она тяжело вздохнула, качая головой, и посмотрела на меня.

— Я ненавижу тебя, Бродяга.

Я поднял бровь, малейший намек на улыбку мелькнул на моем лице, когда я изучал ее ледяным взглядом.

— Я задел тебя за живое?

Она нахмурилась еще сильнее, ее кулаки сжались по бокам.

— Это не просто один нерв. Это чертов нервный центр, — кипела она.

Я мрачно усмехнулся.

— Есть что-то, чем вы хотите поделиться с классом, док? — Подзадоривал я, не в силах скрыть своего веселья, поскольку она продолжала кипятиться.

— Ничего из того, что ты когда-либо поймешь, — выплюнула она в ответ, ее голос был достаточно холоден, чтобы заморозить лед.

Прежде чем мы успели разорвать друг друга на части, воздух разорвали крики, прервавшие наш спор. Мы с Рыжей оба остановились, наши взгляды метались по сторонам в поисках того, что вызвало переполох. Крики становились все громче, и мои глаза расширились, когда я узнал женский голос.

— О, ради всего святого... — выругался я, оглядываясь по сторонам.

Я схватил Рыжую за руку и оттащил ее за зубчатую каменную стену, которой едва хватало, чтобы защитить нас. Наши тела тесно прижались друг к другу, мы оба отчаянно нуждались в любом прикрытии, какое только могли найти.

— Черт возьми, — пробормотал я, больше себе, чем ей. — Пригнись.

Я протянул руку и схватил ее за руку, не из любви или дружбы, а скорее в последней попытке удержать ее от того, чтобы нас обоих не убили.

Инстинктивно я притянул Рыжую ближе к себе, моя рука крепко обхватила ее талию, наши тела соприкоснулись так, что в любой другой день это показалось бы незаконным. Теперь, однако, это было похоже на выживание.

— Мы облажались, не так ли? — Спросила Рыжая, ее голос звучал побежденно и измученно.

— В значительной степени, да, — подтвердил я чертовски прямолинейно.

Сквозь щели в стене я заметил группу ублюдков-талибов. Мои глаза сузились, когда я увидел, как они волокут по земле женщину, ее крики прорезали ночной воздух. Они обрушили на нее град ударов, тошнотворный звук ударов кулаков по плоти наполнил тишину.

— О боже... — прошептал Ред дрожащим голосом.

Кровь хлынула в воздух, разбрызгиваясь по земле толстыми алыми полосами. Это была гребаная резня. Я едва мог стоять там и смотреть, мои мышцы были достаточно напряжены, чтобы сломать стальной прут.

Мне хотелось броситься в атаку и разорвать этих ублюдков-талибов на части, кость за костью, но я знал, что это было бы самоубийственной миссией для нас обоих. У меня не было ни оружия, ни малейшей надежды справиться со всеми этими подонками в одиночку.

Я крепко держал Рыжу. в своих объятиях, мои руки обхватили ее, как гребаные медвежьи объятия, не потому, что мне было не все равно, а потому, что я хотел убедиться, что она никуда не денется.

Это была просто ложь, которую я сказал себе, чтобы почувствовать себя лучше.

Мои руки сомкнулись вокруг нее, пальцы впились в ее кожу, как будто я мог выдавить из нее жизнь, если бы пришлось. Единственная игра заключалась в том, чтобы прятаться, как крысы, надеясь, что хищник нас не найдет.

— Если ты издашь хоть один звук, мы оба покойники. Поняла?

Ее глаза расширились от ужаса, но она кивнула, ее голова подпрыгнула у меня на груди, как мяч для игры в пинбол.

Адреналин несся по моей крови, как у наркомана, исполняющего реплику, заставляя мое сердце колотиться, как барабан в грязном стрип-клубе.

Я тоже чувствовал биение ее сердца, оно билось у меня в груди, как второе сердце, в такт с моим. Ее мягкая, податливая кожа, то, как ее бедра мягко покачивались у моего паха, то, как сбивалось ее дыхание, когда мы прижимались друг к другу, — это было чертовски хорошо посреди этого кошмара.

Блядь.

Мир был в огне, но когда она была в моих объятиях, все казалось... правильным.

Ладно, возвращаемся на гребаную Землю.

Нам приходилось прятаться, вести себя тихо и чертовски надеяться, что эти ублюдки из талибана нас не вынюхают. Мы были по колено в дерьме, и становилось только хуже.

Я напрягся, пытаясь разобрать гортанную чушь, которую они извергали. Для меня это был просто шум, но потом что-то щелкнуло. Что-то в их тоне заставило меня похолодеть.

Я взглянул на Рыжую. Ее глаза были широко раскрыты, и я знал, что у нее есть вопросы, но прежде чем она успела сказать хоть слово, я прижал палец к ее губам, заставляя ее замолчать.

Один из этих больных ублюдков схватил стопку книг и запустил ими в женщину. Осколки щелкнули у меня в голове, и моя кровь застыла как лед, когда я понял, что, черт возьми, происходит. Эти извращенные придурки убивали ее за преступление чтения. Гребаное чтение. Книг — символов знания, свободы — было достаточно, чтобы заставить этих развратных дрочил потерять голову. Слова на странице, идеи, бросающие вызов их жалкому, отсталому миру — они не могли с этим справиться. В их извращенных умах это стоило смертного приговора.

Моя хватка на Рыжей усилилась, пока я боролся, чтобы подавить гортанный рык ярости, который поднимался в моем горле. Она дрожала рядом со мной, ее тело дрожало от ужаса, как птица, машущая крыльями. Я зажал ей рот рукой, заглушая любой звук, который мог сорваться, молча умоляя ее держать себя в руках. Мое сердце стучало так громко, что казалось, оно вот-вот выскочит из груди. Я боялся не просто за нее, я был чертовски напуган за нас обоих.

Когда ночь поглотила улицы, несколько невежественных придурков прошли мимо, опустив головы, делая вид, что дерьмового шоу, разворачивающегося прямо перед ними, не существует. Это была чертова резня, и ни у одного из этих гребаных трусов не хватило смелости вмешаться и остановить ее.

Как раз в тот момент, когда я был готов сорваться, один из этих ублюдков-талибов поднял пистолет. Время, блядь, замедлилось, когда мой взгляд остановился на стволе. Я знал, что надвигается, и ничего не мог сделать, чтобы остановить это.

Оглушительный треск разорвал воздух, когда пуля вылетела из ствола, смертоносно рассекая темноту. Голова женщины дернулась назад, темно-красная струя окрасила ночь, и все внутри меня разлетелось вдребезги. Шок, ужас, грубая несправедливость всего этого.

Рыжая прижалась ко мне, сдерживая рыдания, но я чувствовал, как ее теплые слезы пропитывают никаб, который я ей навязал. Ткань прилипла к моей руке, когда я все еще прикрывал ей рот, сквозь нее просачивались слезы. Она прижалась ближе, и все, о чем я мог думать, это о том, как сильно я хотел защитить ее от этого долбаного мира, хотя и знал, что не смогу.

На мгновение что-то ударило меня. Что-то, что я не хотел признавать. Уязвимость. Слабость. Я не должен был чувствовать это дерьмо. Я был хладнокровным ублюдком и не проявлял эмоций. Слезы на ее лице заставляли меня чувствовать то, что я не хотел чувствовать, то, что я, блядь, не мог позволить себе показывать. К черту это. Я не собирался превращаться в какую-то сентиментальную стерву.

Подобные эмоции — удел слабаков.

Мне никто не был нужен.

Мне никто не был нужен.

Но я хотел красного. И я его чертовски ненавидел.

Я с недоверием наблюдал, как эти больные ублюдки бросили безжизненное тело женщины, обращаясь с ней как с куском мусора. Я слишком много повидал в этом долбаном мире, чтобы позволить ему сломать меня. Я мог быть поврежден, но я не был сломлен. Я слишком упорно боролся, чтобы позволить этому дерьму погубить меня.

Но Рыжая была полной развалиной. Она вцепилась в меня, как ракушка, ее дрожащее тело было скрыто под этой абайей. Я чувствовал исходящий от нее страх, и он был достаточно густым, чтобы его можно было потрогать, как тяжелое, удушающее облако самодовольства. Я не знал, что, черт возьми, я должен был сделать, чтобы утешить ее. Я имею в виду, не то чтобы я когда-либо раньше был хорош в этом дерьме. Но я точно знал одно — я ни за что на свете не оставлю ее здесь тонуть в этом безумии в одиночестве.