— Если твой Бог такой любящий и милосердный, тогда какого черта ты застрял на больничной койке?

Он вздрогнул, как будто я дал ему пощечину, и даже не смог посмотреть мне в глаза.

— Потому что такова воля Божья, — тихо ответил он.

Я отвернулся от него, с трудом сдерживая отвращение.

— Твой Бог подвел тебя.

Чувак сжался, как будто пытался исчезнуть. Он сделал прерывистый вдох, голос был едва слышен, когда он, наконец, ответил:

— Он не подвел меня. Верить в Бога — значит принимать Его суд, несмотря ни на что.

Я нахмурился, его патетические слова только сильнее разозлили меня.

— Вера — это не что иное, как слепое повиновение. Где справедливость в том, что ваш Бог позволяет вам страдать? — Я ответил коротко.

— Пути Бога неисповедимы, — прошептал он, словно читал по карточке Hallmark.

— Или ему просто нравится смотреть, как мы страдаем? — Холодно спросил я. — В какую извращенную игру он, должно быть, играет.

Глаза солдата наполнились слезами, готовыми пролиться. Его голос дрожал, как осиновый лист, когда он пытался пробиться сквозь толпу.

— Смертные должны искать справедливости. У моего Господа есть план, и мы должны верить в него.

Я недоверчиво уставился на него. Его слова были полной чушью, и он это знал.

— Планы не предполагают страданий, — раздраженно отрезал я. — Все, что сделала твоя вера, — это позволила тебе быть пассивным наблюдателем своего собственного несчастья.

Мои слова тяжело повисли в воздухе, как ядовитая змея, готовая ударить.

И я не мог быть правее.

Я покачал головой, сытый по горло, отворачиваясь от него. Но именно тогда все пошло наперекосяк. Его тело начало трястись, руки замахали, как будто у него был чертов припадок. Кардиомонитор рядом с его кроватью сошел с ума, заревев, как гребаная пожарная сигнализация.

Хаос взорвался, когда персонал ворвался внутрь, стуча ногами по холодному стерильному полу. Сигналы тревоги, неистовые голоса — все это место напоминало чертов сумасшедший дом.

Я наблюдал, как он дергался, как марионетка на ниточках, как дергались конечности, пока врачи пытались оттащить его от края пропасти. Это было просто еще одним доказательством того, что я всегда знал — нет милосердного Бога, наблюдающего за нами, нет ангела-хранителя, пришедшего спасти наши жалкие задницы из этой адской дыры. Мы сами по себе в этом долбаном мире.

— Заряд до 200! Чисто! — Крикнул один из врачей.

На секунду воцарилась тишина, когда они прижали аппарат к его груди, и его тело содрогнулось от удара. На мгновение оно выгнулось дугой, затем рухнуло обратно, безвольное, как тряпичная кукла.

— Мы теряем его! — крикнул врач срывающимся от отчаяния голосом.

Они продолжали работать над ним, отчаянно пытаясь спасти его обреченную задницу. Монитор продолжал пищать, подтверждая то, что я уже знал — он был на пути к выходу.

— Время смерти... 03:42 ночи.

В комнате воцарилась мертвая тишина. Медицинская бригада издала коллективный вздох поражения. Еще одна бессмысленная битва проиграна.

После того, как они вытащили его безжизненное тело, я остался один. Наконец-то. Тишина принесла гребаное облегчение. Я сел, стиснув зубы, когда волна острой боли прокатилась по моему измученному телу. Мой разум лихорадочно работал, пытаясь просчитать мой следующий шаг. Я не собирался торчать в этой дыре дольше, чем было необходимо. Все еще предстояли битвы.

И стукач, с которым нужно было разобраться.

Я стиснул зубы, протягивая руку, чтобы выдернуть чертов катетер, который они воткнули в меня. В ту же секунду, как я это сделал, боль пронзила меня, как будто меня пнули в живот стальным ботинком. Я выругался себе под нос, стараясь не согнуться пополам. Разумеется, в этой дыре нет обезболивающих — просто мне повезло. Не похоже, что они убьют парня, если подкинут ему пару таблеток, чтобы снять напряжение.

Проглотив очередной поток ругательств, я свесил ноги с кровати, проверяя, смогу ли стоять. Каждый мускул ныл от боли, когда я поднялся на ноги, чертовски шатаясь, как какой-то пьяный мудак. Комната была удушающе маленькой, со стерильно белыми стенами и без признаков жизни. Только прилавки, уставленные блестящим медицинским хламом. В нос ударил запах дезинфицирующего средства, резкий и противный, жгучий, как будто все это чертово место пропитали отбеливателем.

Сама комната была чертовски маленькой и давила на меня, как какая-то тюрьма. Никаких окон, чтобы видеть внешний мир, только единственная дверь, которая могла быть моим выходом. Отсутствие естественного света только заставляло меня чувствовать себя еще более изолированным, оторванным от реальности за этими стенами.

Я ни черта не знал об этом медицинском лагере. Меня привезли без сознания, так что я ни черта не видел, кроме стерильных стен и кучки медсестер, которые смотрели на меня так, словно от меня было больше проблем, чем я того стоил. В армии США была разбросана целая сеть таких медицинских лагерей, созданных для раненых солдат вроде меня, которые едва выбрались из той адской дыры, в которую нас забросили. Но эти места не находились под юрисдикцией нашего командования, по крайней мере, не полностью.

Мой капитан, конечно, мог бы отдавать приказы на базе, но здесь? Здесь власть принадлежала кучке врачей и какому-то генералу-карандашисту, которому было наплевать на нашу субординацию. Так что технически я был под их присмотром, пока они не сказали иначе.

Я знал, что, уйдя, обо мне могут сообщить в мгновение ока. Они, вероятно, передали бы это по радио в ту же секунду, как я вышел из палатки, записав меня в «несоответствующий требованиям» или еще какую-нибудь чушь в этом роде. Но я готов поспорить, что к тому времени, как хоть одно слово достигнет ушей моего капитана, я буду на полпути обратно на базу. Пусть они подают все, что хотят, — я разберусь с этим, когда оно поступит. Все, что мне оставалось, — это прислушиваться к звукам, шепоту и случайному взгляду через полуоткрытые двери.

С каждым шагом, который я делал по этой крошечной комнате, моя кровь стучала так сильно, что я не мог сказать, был ли это адреналин или ярость в данный момент. В любом случае, ночь была бы моим лучшим прикрытием.

Пора брать дело в свои руки.

Я взглянул на часы на стене, мои глаза сузились, когда я увидел, что часовая стрелка указывает на 10 часов вечера. С гримасой боли я поднялся с кровати, мой раненый живот протестующе застонал. Я был взбешен — ни запасной одежды, ни вариантов, и я чертовски уверен, что не собирался бегать голышом по коридору, как гребаный идиот.

Затем мой взгляд упал на вещи мертвого парня. Они все еще лежали там нетронутыми. Меня грызло нетерпение — черт возьми, мне нужно было убираться отсюда. Не было времени на уважение или приличия, поэтому я поплелся к его кровати, мои ноги все еще дрожали, когда я привык двигаться. Я порылся в его барахле, нашел потрепанную футболку и брюки-карго. Как бы то ни было, этого должно хватить. Я натянул его ботинки, но они были чертовски тесными, на размер меньше. Рубашка натянулась у меня на груди, словно умоляла порвать, а брюки неудобно обтягивали бедра. Достаточно туго, чтобы я не мог свободно двигаться, но я не собирался придираться.

Когда я все натягивал, каждое движение было скованным, мои мышцы не привыкли делать ничего, кроме как валяться без дела. Боль в животе становилась невыносимой с каждой регулировкой, но я стиснул зубы и продолжал идти. Пока я возился со штанами, моя рука наткнулась на что-то в кармане — перочинный нож. Рукоять была изношена от использования, но лезвие выглядело достаточно острым, чтобы пригодиться.

Я ухмыльнулся, чувствуя, что судьба только что преподнесла мне маленький, но приятный подарок. Уверен, что, черт возьми, найду этому хорошее применение.

Как только я оделся, напряжение немного спало, но боль в животе не отпускала. Мне потребовалась секунда, чтобы успокоиться и сосредоточиться. Как только я потянулся к двери, из коридора донеслись голоса, становящиеся громче с каждой секундой. Чертовски подходящее время. Я выругался себе под нос и забрался обратно в кровать, натягивая простыни до подбородка, пытаясь выглядеть так, будто на мне не одежда мертвеца.