«Журавль возвращается».

Я вздрагиваю. Юн Сохи. Её слова на приёме: «Я люблю журавлей. Они приносят вести. И возвращаются домой».

Это семья. Это их знак. Их пароль. Журавль возвращается.

— Запомнила? — спрашивает господин Юн.

— Запомнила, — шепчет Суён.

— Тогда уходите. Обе. И никогда не приходите ко мне снова, это опасно для всех нас. Я сделал что мог: я дал тебе ключ. Когда придёт час, ты будешь знать, какую дверь им открыть.

Мы уходим в темноте, прижимаясь к стенам.

И всю дорогу домой Суён сжимает в кулаке нефритовую подвеску, а я иду рядом и думаю: вот он. Третий путь. Может быть. Та сила, что выше моего отца. Та дверь, в которую можно постучать, когда всё рухнет.

«Журавль возвращается.»

Я запоминаю эти слова так же крепко, как Суён.

Я ещё не знаю, что очень скоро раньше, чем мы думаем, этот час крайней нужды настанет. И что нести подвеску к королеве придётся не мне.

А ей. Одной. Через весь рухнувший мир.

И каждая маленькая победа обоз, ссора заговорщиков, выигранный день, это ещё один камень, выдернутый из стены, которую отец строит к трону.

Стена пока стоит.

Но в ней уже трещины.

И мы, я знаю это теперь твёрдо, мы будем расшатывать её до конца. Вдвоём.

¹Солодка (감초,камчхо ) корень, широко применявшийся в восточной медицине как смягчающее и «связующее» средство в травяных сборах. Поговорка «камчхо в каждом отваре» говорят о том, кто суётся всюду.

19 глава

Он присылает за мной на рассвете.

Не записку, это было бы слишком опасно. Мальчишку-водоноса, который шепчет Сори у задних ворот несколько слов и исчезает. Сори передаёт их мне, нахмурившись:

—Агасси . Какой-то мальчик сказал: «Та, что под цветущей вишней, помнит обещание. Сегодня цветёт ещё одна выше. Лошадь ждёт у восточной заставы в час Зайца».

Я знаю, от кого это.

Я знаю, мне нельзя. Дочь министра не уезжает тайком на рассвете к наследному принцу. Это безумие. Это смерть для нас обоих, если узнают. Отец ищет предателя в доме. Хон Чжиа точит на меня нож. Над Суён висит список. Сейчас хуже времени не придумать.

И всё-таки я еду.

Потому что, я считаю по списку, по своему вечному списку, и в этом списке вдруг оказывается одна строчка, которой раньше не было. «Может быть, у тебя совсем мало времени здесь. Может быть, скоро всё кончится так или иначе. И тогда неужели ты так и не позволишь себе ни одного дня? Ни одного. Для себя.»

— Сори, — говорю я. — Приготовь мне простую одежду. Без вышивки дома Ёнов. И накидку с капюшоном.

Она смотрит на меня долго.

—Агасси , — говорит она тихо. — Это опасно.

— Я знаю.

— Вы всё равно поедете.

— Поеду.

Она опускает глаза. Потом кивает.

— Тогда я скажу, что вы заболели и весь день не выходите из покоев. Никого не впущу. — Она поднимает на меня взгляд, и в нём не страх, а что-то другое, тёплое, отчаянное. — Только вернитесь до темноты,агасси . Прошу вас. Вернитесь.

Я обнимаю её. Коротко, крепко.

— Спасибо, Сори.

Лошадь ждёт у восточной заставы. И, он.

Без свиты. В простой одежде путника, без единого знака принца. С двумя лошадьми. Когда я подъезжаю в своих носилках, отпускаю носильщиков у заставы и выхожу в накидке, с лицом, скрытым капюшоном, он смотрит на меня так, будто не верит, что я приехала.

— Вы приехали, — говорит он. И в его голосе столько всего, что у меня перехватывает дыхание.

— Куда мы едем? — спрашиваю я.

— Недалеко. В горы. Там есть долина. — Он чуть улыбается. — Я нашёл её мальчишкой, когда сбегал от наставников. Туда никто не ходит. И там поздняя вишня. В городе уже отцвела, а в горах, на холоде, она зацветает на месяц позже. Сегодня, я проверял вчера, она в полном цвету.

Поздняя вишня. Горная. Которая цветёт, когда внизу всё уже отцвело.

Я смотрю на него и думаю: он запомнил. Тот день, под старойпоккот-наму в моём саду, когда он сказал «я хочу узнать вас настоящую», а я плакала, думая, что меня никто не видит. Он запомнил, что я люблю это дерево. И нашёл мне ещё одно. Цветущее. Когда всё уже отцвело.

— Вы ездите верхом, — говорю я, чтобы не заплакать. — А я слышала, вы не любите лошадей.

Он усмехается застигнутый врасплох.

— Откуда вы это знаете?

Я прикусываю язык. Опять. Опять сболтнула то, чего знать не должна.

— Просто… вижу, — говорю я. — По тому, как вы держитесь в седле. Слишком правильно. Так держатся те, кто заставлял себя.

Он смотрит на меня странно. Долго.

— Вы пугаете меня иногда, госпожа Ён, — говорит он тихо. — Вы видите слишком много. Как будто читаете меня изнутри.

«Если бы ты знал», — думаю я.

— Поедемте, — говорю я вслух. — Пока солнце низко.

Долина открывается за поворотом горной тропы внезапно, как откровение.

Я придерживаю лошадь. И забываю дышать.

Это маленькая долина между двух склонов, у быстрого ручья. И вся она в вишнях. Не одно дерево, как в моём саду, десятки. Старые, дикие горные вишни, и все в полном, безудержном цвету. Бело-розовое облако от края до края. Лепестки летят по ветру, кружатся над ручьём, ложатся на воду, на траву, на камни. Воздух розовый. Свет розовый. Всё розовое и белое, и тихое, и нездешнее, как сон.

—Поккот , — шепчу я. — Сколько…

— Я говорил никто сюда не ходит. — Он спешивается. Подходит, помогает мне сойти на одно мгновение его руки у моей талии, и я чувствую сквозь накидку их тепло, и отстраняюсь слишком быстро. — Только я. И теперь, вы.

Мы идём в долину пешком, ведя лошадей в поводу. Под ногами мягкая трава и опавшие лепестки. Над головой цветущие ветви. Ручей шумит. Где-то поёт птица. И больше ничего. Ни дворца. Ни отца. Ни списка. Ни Хон Чжиа. Ни двух миров. Только эта долина, эти вишни, этот воздух и он, рядом.

Мы садимся у ручья, под самым большим деревом. Он расстилает на траве простую ткань приготовил заранее. Достаёт из седельной сумки рисовые лепёшки, завёрнутые в листья, флягу с чистой водой, несколько хурмин. Простую еду. Еду путника. Не принца.

Мы едим. Молчим. Лепестки падают нам на плечи, в волосы, на ткань между нами. Я ловлю один на ладонь крошечный, розово-белый, прохладный, влажный. Тело Хварин не знает этого вкуса свободы, её никогда не вывозили в горы, не сажали на траву, не кормили лепёшками из листа. А я, я внутри впервые за всё это время чувствую что-то простое и чистое. Покой. Просто покой.

— О чём вы думаете? — спрашивает он тихо.

— О том, — говорю я, глядя на летящие лепестки, — что у нас в… в моих краях есть поверье. Что если поймать летящий лепесток вишни, не дав ему коснуться земли, — загадаешь желание, и оно сбудется.

— И вы поймали.

Я раскрываю ладонь. Лепесток на ней.

— Поймала.

— И какое желание?

Я молчу.

Потому что желание у меня одно. Невозможное. Чтобы не нужно было выбирать. Чтобы можно было и домой, к маме, и остаться, с ним. Чтобы не было песочных часов, в которых одна чаша пустеет, когда другая полнится. Чтобы мир не заставлял меня снова и снова выбирать, кого терять.

— Глупое, — говорю я. — Несбыточное.

— Самые лучшие желания несбыточные, — говорит он. — Сбыточные, это просто планы.

Я смотрю на него.

И он на меня.

И в его тёмных глазах отражается цветущая вишня. И что-то ещё. То, чего я боялась с самого банкета. То, от чего я бежала, отталкивала, пряталась все эти недели.

— Хварин, — говорит он. Тихо. И снова, это имя в его устах звучит как ласка, как будто он держит его бережно, боясь уронить. — Я привёз вас сюда не просто так. Я должен сказать вам одну вещь. И на этот раз я не дам себя остановить. Даже вам.

—Ванъе …

— Нет. — Он качает головой. — Здесь нет принца. Здесь только я. И вы. И эти деревья. Послушайте меня. Один раз.

Я замолкаю.

Лепесток падает между нами.

— Я полюбил вас, — говорит И Хван.

Просто. Прямо. Без украшений. Глядя мне в глаза.