— И что? — спрашивает министр.

— Абоним, — я не отвожу глаз, — публично унизить её значило бы оскорбить эту кровь. Король стар, его наследник принц И Хван и его братья борются за расположение всех знатных домов. Сейчас не время делать врагов из тех, у кого, может быть, есть связи. Я… я думала, что лучше показать вежливость. Сделать её должницей дома Ёнов. Чем оскорблять её и через неё кого-то, чьего имени мы пока не знаем.

Министр молчит.

Я слышу собственный пульс в ушах. И стук дождя по узорной решётке окна.

Он наклоняет голову набок.

Чуть-чуть.

И впервые с того момента, как я вошла улыбается. Очень медленно. Очень слабо.

— Интересно, — говорит он. — Не помню, чтобы прежде ты так думала.

— Я росла и училась у вас, абоним, — отвечаю я. И сама удивляюсь, как ровно звучит мой голос.

Он смотрит на меня ещё несколько секунд. Потом кивает.

— Хорошо. Может быть, ты и права. Может быть, я недооценивал тебя, Хварин.

Я не отвечаю.

— Иди, — говорит он. — Переоденься. И завтра утром приходи в этот же час. У меня будут к тебе поручения.

Я кланяюсь. Поднимаюсь. Иду к двери на дрожащих ногах, но ровно.

У самой двери его голос настигает меня в спину:

— Хварин.

Я оборачиваюсь.

— Этот платок, — говорит он, — что ты подарила девице Чхве. На нём была вышивка дома Ёнов?

— Да, абоним.

— Хорошо. Пусть знают.

Я кланяюсь снова. Выхожу. Закрываю за собой дверь.

И иду по галерее, держась рукой за стену, потому что у меня темнеет в глазах.

Сори ждёт меня в моей комнате. Я вваливаюсь внутрь буквально вваливаюсь, и она бросается ко мне.

— Агасси! Вам плохо?!

— Сори, — говорю я. — Закрой дверь.

Она закрывает.

Я сажусь, почти падаю, на йо у стены. Опираюсь спиной. Прижимаю ладони к лицу. Пытаюсь дышать.

— Агасси, — Сори опускается на колени рядом. — Что случилось? Что сказал господин?

— Ничего. Всё в порядке. Просто… я устала…

Она молчит. Долго. Я слышу, как капает дождь.

— Агасси, — говорит она наконец, очень тихо. — Можно я скажу?

— Да.

— Сегодня… — она замолкает. — Сегодня вы… вы поступили не так, как вы обычно поступаете. На банкете. Я слышала от других служанок. Я не понимаю. Но… но это было хорошо. Это было правильно…

Я опускаю руки. Смотрю на неё.

У Сори простое доброе лицо. Морщинка между бровями. Грубоватые руки, привыкшие к работе. Тёмные глаза с веером морщинок в уголках. Она лет на пять старше меня. На пять старше Хварин.

— Сори, — говорю я. — Ты сколько у меня служишь?

Она моргает. Удивляется вопросу.

—Агасси… уже пять лет. С тех пор, как умерла ваша матушка.

Матушка. Мать Хварин. Я помню это из дорамы, Хварин была пятнадцатилетней, когда её мать умерла от болезни. После этого Ён Санмин стал главой дома, а до того фактически… а до того мать Хварин была сильной фигурой в доме. И, может быть, единственным человеком, который Хварин действительно любил.

— Какая она была? — спрашиваю я. — Моя мать…

Сори замирает.

— Агасси, — говорит она. — Вы… вы хорошо помните её. Зачем вы спрашиваете?

Я понимаю, что сболтнула лишнее.

— Я хочу услышать, как ты её помнишь, — выкручиваюсь. — От слуг. От тех, кто видел её каждый день. От тебя…

Сори склоняет голову. Думает.

— Госпожа Чан, — говорит она тихо, — была доброй. Очень доброй. Слуг не била. Когда я только пришла, я уронила её любимую чашку. Я думала, меня выгонят. А она только сказала: «Это всего лишь фарфор, Сори. Не плачь. Сходи на кухню, попроси у госпожи Ким сладкого хлеба, и завтра найдём другую чашку». Она была хорошая. И вас она очень любила, агасси. Очень.

Я закрываю глаза.

И тогда что-то словно рвется на куски внутри меня.

Не из-за матери Хварин. Я её не знала. Я не могу о ней плакать.

Из-за моей мамы.

Из-за того, что я только сейчас, в этой странной комнате, в чужом теле, в чужом мире, вспомнила у меня там, дома, есть мама. И папа. И в чате, а у-меня-есть-семейный-чат, в который мы кидаем мемы и фотографии и где мама вчера прислала фотографию пирога. А я не ответила. Потому что смотрела финал «Лунных хризантем»…

И сейчас я не могу ей ответить. Я не могу написать «мам, прости, плакала всю ночь из-за дорамок, утром позвоню». Я не могу вообще ничего. У меня нет телефона. У меня нет вай-фая. У меня нет даже моего тела. У меня чужие пальцы, чужие глаза, чужое имя…

— Агасси? — слышу я Сори, словно издалека. — Агасси, вы плачете?

— Нет, — говорю я. Но слёзы всё же текут по моему лицу. — Не плачу. Просто… просто очень устала.

Сори молчит.

А потом медленно, очень осторожно, как будто боится, что я её оттолкну, она протягивает руку и кладёт мне ладонь на плечо. Через шёлк чогори.

— Поспите, агасси, — говорит она. — Я разбужу к ужину.

Я киваю.

Закрываю глаза.

И не открываю до самого вечера.

Манор Ёнов засыпает медленно. Сначала гаснут фонари во дворе слуги обходят и тушат. Потом замолкают голоса на кухне. Потом стихают шаги в галерее. Я лежу в темноте, на йо, под тонким шёлковым одеялом, и смотрю в потолок. Балки, балки, узор резьбы.

Дождь снаружи стих. Слышно где-то очень далеко гудит ветер в верхушках деревьев.

Я думаю.

Я думаю о том, что мне теперь делать.

План простой. План у меня уже есть, ещё с утра. Не злодействовать. Подружиться с Суён. Не вызывать подозрений отца. Дожить до финала.

Но появилась новая переменная.

Принц.

Он смотрел на меня. Не на Суён. На меня.

Это значит канон уже сейчас, в первых же сценах, начинает идти не туда. Это значит, Суён может не получить ту первую встречу, которая в дораме положила начало их любви. Это значит, если она не встретится с принцем «правильно», вся их линия может рухнуть.

Принц должен любить Суён. Это его роль. Это её роль.

Иначе…

Иначе он будет любить меня?

Я открываю глаза и смотрю в темноту.

Это очень глупая мысль. Очень. Это была одна сцена. Один взгляд. Он не любит меня. Он удивился, потому что Хварин, известная в столице как высокомерная и злая, вдруг повела себя совершенно нехарактерно. Удивление. Не любовь. Удивление и любопытство.

Любопытство, это хуже всего.

Любопытство, это значит, что он захочет узнать.

Узнать, что? Почему я так поступила? Кто я? И если он узнает достаточно… что я не Хварин?

Я подтягиваю одеяло до подбородка.

— Я не могу влюбиться в него, — шепчу я в темноту. — Я не могу. Он принадлежит Суён.

Тишина мне отвечает шорохом ткани на ширме.

— И мне всё равно, — добавляю я. — Он персонаж. Я его пять минут видела вживую. Это полная глупость даже думать…

Тишина соглашается со мной.

Но где-то очень глубоко там, где у меня, кажется, всё ещё бьётся моё, не Хвариново, сердце, я знаю, что вру.

Не потому, что я уже что-то чувствую. Я ничего пока не чувствую, нет. Просто видела его лицо. Тёмные глаза. Острые скулы. Тонкие губы, слегка приоткрытые от удивления, когда он смотрел на меня через зал.

Просто, я смотрела «Лунные хризантемы» три раза целиком. Я знаю И Хвана. Я знаю, как он смеётся, как он молчит, как он сжимает кулаки, когда злится. Я знаю, что у него на запястье шрам от детской раны. Знаю, что он не пьёт алкоголь после смерти своей матери-королевы. Знаю, что он любит каллиграфию и плохо умеет ездить верхом.

Я знаю его лучше, чем многих живых людей.

И теперь я тут. В его мире. И он посмотрел на меня. На меня, не на Суён.

— Алина, — говорю я в темноту. Очень тихо. Так, чтобы никто, кроме меня, не услышал. — Не смей. Слышишь? Не смей.

Я закрываю глаза.

И засыпаю в надежде проснуться в своей кроватке…

___

¹Абоним — почтительное обращение к отцу, «отец-господин». Использовалось в благородных семьях.

4 глава

Проходит десять дней.

Десять дней я учусь быть Хварин.