Я смеюсь.

И он смеётся.

И впервые за весь этот месяц впервые с того утра, как я открыла глаза в чужом теле, я чувствую, что в этом доме есть место, куда я могу возвращаться.

Мы сидим у его столика. Ёнсу оказывается, его так зовут полностью, Ёнсу, показывает мне свои прописи. Он переписывает «Тысячесловие»⁶. У него красивый почерк тонкий, аккуратный, как ниточки.

— Учитель сказал, что у меня хороший почерк, — говорит он. — Но руки быстро устают.

Я смотрю на его руки. Тонкие пальцы. Под ногтями тушь.

— Ёнсу. Ты много болеешь?

Он пожимает плечами.

— Зимой плохо. Кашель. И слабость.

— А лекарь?

— Приходит. Делает мне отвары. Они горькие.

Я сжимаю губы.

Я не врач. Но я вижу, он бледный, худой, маленький для своего возраста. Это что-то системное. Не просто простуда.

— Послушай, — говорю я. — У меня есть подруга. Её мать целительница. Я попрошу её посмотреть тебя. Если ты не против.

Он смотрит на меня.

—Нуна , — он шепчет, — это не положено. Лекарь у отца лучший в столице. Он сам выбрал. Если он узнает, что приходила другая…

— Не узнает.

— Точно?

— Точно.

Ёнсу думает. Потом кивает.

— Тогда хорошо.

Я улыбаюсь.

И в этот момент в эту самую секунду, я понимаю, что не пойду к госпоже Чан. Не сегодня. Сегодня я останусь тут. С ним. До вечера. Я найду себе циновку у его столика и буду читать ему. Или слушать, как он читает мне. Или просто молчать.

Госпожа Чан подождёт. Она пожилая, она никуда не денется.

А этот мальчик, он, кажется, давно меня ждал.

В сумерках, когда Сори уже трижды заглядывала и трижды уходила, я возвращаюсь в свою комнату.

Голова у меня, будто наполненная ватой. От всего сразу: от чувств, от усталости, от тяжёлой эмоции, что я просидела целый день у мальчика, который, кажется, не верит, что я не исчезну.

Я сажусь у зеркала. Сори за моей спиной начинает распускать мне косу.

—Агасси , — она говорит тихо. — Я рада, что вы пошли к молодому господину.

— Я тоже, — говорю я.

Молчание.

Я смотрю в зеркало. На лицо Хварин. И вдруг впервые я думаю: а что, если она тоже его любила? Настоящая. Та, в чьём теле я живу. Что, если её холодность была просто страх не справиться? Страх отца? Страх показать слабость в доме, где слабость, это смерть?

Я не узнаю.

Но почему-то тут, перед зеркалом, с её лицом и её волосами, я чувствую, что должна за неё что-то сделать. Хотя бы это.

— Сори, — говорю я. — Завтра я отправлю Суён записку. Попрошу её приехать. И попрошу взять с собой лекарства, что-нибудь укрепляющее. Для Ёнсу.

— Я отправлю записку утром,агасси .

— Спасибо.

Сори заплетает мне волосы в спальную косу мягкую, не тугую. Касается моих плеч еле заметно. Уходит.

Я ложусь.

И впервые за три ночи засыпаю быстро. Без снов. Без эшафота.

С запахом туши на щеке.

___

¹Сонби — конфуцианский учёный, представитель образованного сословия в эпоху Чосон. Сонби посвящали жизнь науке и государственной службе. ²Кибан — заведение, где работаликисэн (артистки и спутницы знати). Аналог чайных домов или гэйша-окия в Японии. ³Орабони — обращение младшего брата к старшей сестре. ⁴Тонсэн — обращение к младшему брату или младшей сестре. ⁵Нуна — обращение младшего брата к старшей сестре, более ласковое и неформальное. ⁶ «Тысячесловие» (千字文)— классический китайский текст из тысячи иероглифов, использовался как пропись для обучения детей грамоте в Корее эпохи Чосон.

7 глава

Суён приезжает на следующий день рано утром, ещё до часа Дракона¹. С маленьким лаковым ящичком, в котором травы, мази и крошечные фарфоровые баночки с непонятным мне содержимым.

Сори ведёт её ко мне в комнату. Суён садится напротив, ставит ящичек на пол, смотрит на меня внимательно.

— Хварин. Что у тебя?

— У меня ничего. У брата.

И я рассказываю. Про Ёнсу. Про худенькие плечи. Про зимний кашель. Про то, что лекарь у отца «лучший», но мальчику не становится лучше. Про то, что я хочу, чтобы Суён посмотрела его тихо, без шума, как подруга.

Суён слушает. И когда я заканчиваю, она долго молчит.

— Хварин, — говорит она наконец. — Это серьёзно. Если кто-то узнает, что я простая лекарка посмотрела ребёнка из дома министра, причём в обход их собственного лекаря…

— Не узнают.

— Если узнают.

— Сун. — Я смотрю ей в глаза. — Я отвечаю. Своей головой. Если что-то пойдёт не так, я скажу, что заставила тебя. Тебя не тронут.

Она смотрит на меня.

И кивает.

— Веди.

Мы идём в восточное крыло.

Ёнсу, оказывается, уже встал. Сидит у столика, уже за прописями. Когда я открываю дверь поднимает глаза, видит меня, улыбается. Видит Суён за моей спиной улыбка становится испуганной.

—Нуна ?

— Это моя подруга, Ёнсу. Госпожа Чхве. Я тебе говорила.

Он смотрит на Суён. Суён смотрит на него. Опускается на колени не у двери, как положено гостье, а сразу подходит к нему, как будто он маленький пациент, а не молодой господин.

— Здравствуй, Ёнсу, — говорит она просто. — Я Сун. Сестра попросила меня посмотреть тебя. Можно?

Он медленно кивает.

Суён работает быстро. Слушает его дыхание приложив ухо к спине. Берёт пульс нащупывает на запястье, потом на шее. Смотрит в глаза, заглядывает в горло, проверяет язык. Спрашивает, что он ел вчера, позавчера. Спит ли спокойно. Болят ли по утрам колени.

Ёнсу отвечает тихо, серьёзно. Он, кажется, удивлён, но не сопротивляется.

Когда Суён заканчивает, она садится напротив него на колени. Серьёзно. Как взрослого.

— Ёнсу, — говорит она. — У тебя нет ничего страшного. Слышишь? Ничего страшного. У тебя слабые лёгкие, и тебе нужно укреплять кровь. Это лечится. Это не быстро. Но лечится.

Он смотрит на неё.

— Правда?

— Правда.

— А лекарь у отца говорит, что я «слабый и таким буду».

Суён сжимает губы.

— Лекари бывают разные, — говорит она ровно. — Я бы тебе советовала пить мои отвары, а не его. Но это решать сестре.

Я киваю.

— Решено. Сун, оставь, что нужно. Сори будет давать.

— Хорошо.

Суён достаёт из ящичка несколько маленьких бумажных пакетов с травами. Объясняет Сори каким образом, сколько раз в день, как заваривать. Сори запоминает с первого раза. Ёнсу слушает.

Когда мы выходим из его павильона, я останавливаюсь во дворе. Под одинокой сосной.

— Сун.

— Да?

— Спасибо.

Она смотрит на меня. И впервые с того момента, как я её встретила, её глаза становятся очень тёплыми.

— Хварин. — Она берёт меня за руку. — Я не знаю, кем ты была раньше. Но сейчас я тебя люблю.

И уходит.

А я стою под сосной, во дворе восточного павильона и не знаю, что мне делать с этим словом.

Любит.

Простая девушка, которая в дораме должна была меня ненавидеть.

Сказала мне любит.

Я зажмуриваюсь. Сильно. Так, чтобы не пустить слёзы.

В тот же вечер после ужина, в час, когда ставни закрывают на ночь, я иду к госпоже Чан.

Северный павильон у пруда красивее, чем восточный. Дорожка к нему вымощена ровно. У входа две маленькие кадки с уже зацветающими сливами. Бумагаханджи на двери чистая, без надрывов.

Сори объявляет меня. Слышится ответ глухой женский голос:

— Пусть войдёт.

Я вхожу.

Комната обставлена скромно, но дорого. Низкий лаковый столик. Подушка. Письменные принадлежности. На стенах два свитка с каллиграфией. У дальней стены ширма с журавлями.

Женщина сидит на подушке. В серомханбоке траурный полутон, тётка Хварин вдовствует уже два года. Возраст лет пятьдесят. Очень худая. Очень прямая. Лицо узкое, белое, в мелких морщинках. Глаза тёмные, очень внимательные. Волосы седые, гладко зачёсанные, собранные в строгий пучок.

Она смотрит на меня.

И на одну долю секунды в её глазах что-то проблёскивает. Что-то, чего я не могу разобрать. Как будто… узнавание? Удивление? Или просто игра света от свечи?