Я плачу.

Сижу, поджав ноги, на старом сером диване, который мама купила ещё до моего рождения, и плачу так, как не плакала с похорон бабушки. Слезы текут по щекам и я даже не пытаюсь их вытереть. Зачем? В квартире нет никого. Только я, ноутбук на коленях и финальная серия «Лунных хризантем», которую я ждала четыре месяца.

На экране площадь перед королевским дворцом. Серое утро, такое серое, что кажется небо тоже плачет. Толпа стоит молча. И посреди этой толпы, на деревянном эшафоте, в простом беломчхима-чогори ¹ стоит она. Ен Хварин. Самая красивая злодейка, которую я когда-либо видела в дорамах.

Её волосы распущены у приговоренных к смерти всегда так, там уже не до причесок, вероятно. Никаких шпилек, никаких украшений ещё. Только бледное лицо и эти глаза. Огромные и сухие. Она не плачет. Она вообще никогда не плачет за все шестнадцать серий ни когда узнает, что отец её предал, ни когда принц И Хван отворачивается от неё, ни сейчас, когда палач уже поднимает меч.

И принц стоит в первом ряду. Не отворачивается. Смотрит ей в глаза до последней секунды, потому что она просила. В её последнем письме к нему…

— Дура, — шепчу я ей через экран. — Дура, дура, дура.

Она моргает. Один раз. Медленно, как будто прощается.

Меч опускается.

Экран затемняется. Появляются титры белые иероглифы на черном фоне. Тихая музыкакомунго ². Я ставлю ноутбук на подушку и встаю. Иду на кухню. Открываю холодильник, сразу же закрываю его. Возвращаюсь к ноутбуку. Сажусь.

Промотаю-ка назад. Ещё раз.

И ещё.

И ещё…

К двум часам ночи я пересматриваю сцену казни в восьмой раз. У меня уже не получается плакать слезы кончились. Осталась только тупая ноющая боль где-то в районе грудины и ощущение, что меня обманули.

— Так нельзя, — говорю я вслух пустой комнате. — Это нечестно. Она же не была злодейкой по-настоящему. Она просто… просто…

Не нахожу слов. Просто что? Просто хотела, чтобы её любили? Просто слушалась отца, потому что больше ей слушаться было некого? Просто была слабохарактерной девушкой в не то время, в не той семье?

Я закрываю ноутбук. На запястье у меня тонкая нитка с подвеской маленький серебряныйноригэ ³, который я купила в Сеуле два года назад, когда ездила туда на стажировку. Кручу его пальцами. Кручу, кручу.

Мне двадцать три года. У меня есть диплом переводчика-кореиста. И есть работа фрилансером субтитры для дорам, иногда литературный перевод, иногда устный. Хорошие родители в другом городе, две подруги, которым я уже неделю не отвечаю в чате, кот соседки, которого я иногда кормлю. У меня самая обычная жизнь, конечно, сильно далека от дорамных….

И да, я плачу из-за вымышленной девушки, которой никогда не существовало.

— Чхве Суен, — говорю я в темноту. — Я тебя ненавижу.

И сама смеюсь, потому что ну глупо же. Я ненавижу и в то же время обожаю Суен. Она прекрасная. Она добрая, и сильная, и заслуживает счастья с принцем И Хваном. Это правильный, канонический финал хорошей дорамы.

Просто мне жалко Хварин. Так жалко, что у меня в груди жжет.

Я выключаю свет, иду в спальню, ложусь, не раздеваясь, прямо в свитере. Подтягиваю одеяло до подбородка. В окно льется желтовато-оранжевый свет от уличного фонаря.

— Если бы я могла, — шепчу я в подушку, — я бы тебя спасла. Я бы тебе помогла, Хварин. Честное слово…

Это последнее, что я помню.

Первое, что я понимаю, когда открываю глаза: я лежу неправильно.

Подо мной что-то слишком плоское и слишком твердое. Не диван, не моя кровать. Что-то вроде мата на полу. Подушка под головой набита чем-то странно шуршащим, как будто сухой травой.

Второе: пахнет не так.

В моей квартире пахнет кофе, моими духами, пахучками из магазинчика пряностей. А здесь пахнет деревом. Старым деревом, дымом от очага и чем-то сладковатым кажется, благовонием. Это не палочки из «Икеи». У этих запах тяжелый и насыщенный, как в храме.

Третье: на мне слишком много одежды.

Я открываю глаза.

Надо мной деревянный потолок. Не побеленный и хорошо оштукатуренный голые балки, словно потемневшие от времени, с тонкой резьбой по краям. Где я?

Где. Я.

Сажусь рывком. Голова кружится.

Комната.

Большая, длинная комната с раздвижными дверями из плотной бумагиханджи ⁴. На полу циновки. У стены низкий лаковый столик с зеркалом и шкатулками. В углу расписная ширма с журавлями. Окна забраны узорной решеткой. Через них льется бледный розоватый свет сейчас раннее утро.

Я смотрю на свои руки.

Это не мои руки.

У меня пальцы длинные, но не настолько. У меня ногти короткие, обкусанные, потому что я нервничаю, когда перевожу сложные тексты. А эти длинные, миндалевидные, без покрытия, но они даже блестят немного. На указательном пальце правой руки серебряное кольцо с резьбой в виде цветка. На запястье есть браслет.

— Нет, — говорю я. — Нет-нет-нет-нет.

Голос не мой. Выше. Звонче. Чище.

Я вскакиваю сйо ⁵ и иду к зеркалу. Точнее, бегу. Спотыкаюсь о подол длинной шелковой одежды, в которую я почему-то одета. Падаю на колени перед лаковым столиком. Поднимаю медное зеркало.

И смотрю.

Из зеркала на меня смотрит Ён Хварин.

Та самая. Огромные тёмные глаза. Изящный нос. Бледная кожа, как фарфор. Волосы чёрные, длинные, заплетённые в косу на ночь. Маленький рот с естественными розовенькими губами. Она. Это она.

Я роняю зеркало. Оно глухо стукается о циновку.

— Это сон, — шепчу я. Голос Хварин дрожит. — Это сон. Это сон. Это сон.

Я закрываю глаза, считаю до десяти, открываю. Зеркало всё ещё на полу. Руки всё ещё чужие. Я все еще в корейском доме эпохи Чосон.

Меня сейчас стошнит.

Я зажимаю рот ладонью и пытаюсь дышать. В нос лезет запах благовоний и шёлка. Я никогда раньше не понимала фразу «шёлк пахнет». А он пахнет. Слабо и немного сладко.

—Агасси ?⁶

Голос. Из-за раздвижной двери. Тихий, осторожный, женский.

Я цепенею.

— Агасси, вы проснулись? Я слышала, что-то упало.

Дверь начинает скользить вбок.

Я понимаю, что мне нужно что-то сделать. Что-то сказать. Что-то решить. Но не успеваю. Дверь открывается, и в комнату входит молодая женщина в простом сером ханбоке. Лет двадцать пять. Круглое лицо, добрые глаза, волосы собраны в тугой узел на затылке. Она держит поднос с чашкой воды.

Она видит меня на коленях, с зеркалом на полу и её лицо вытягивается.

— Агасси! Что случилось? Вам плохо?

Сори. Я знаю её. Это Сори. Служанка Хварин. В дораме она была всего в трех эпизодах, она хорошо относилась к госпоже, но не одобряла её поступков, и в финале именно она приносила Хварин последнее письмо в темницу.

Сори. Сори. Хоть что-то знакомое.

— Я… — начинаю я. Голос Хварин дрожит. — Я… плохо спала.

Сори ставит поднос на столик, торопливо поднимает зеркало, кладёт его обратно. Поправляет шкатулку, которую я случайно сдвинула. Потом оборачивается, смотрит мне в лицо, и на её лбу появляется морщинка.

— У вас лицо такое… — говорит она. — Бледное. Совсем-совсем. Дать вам воды?

— Да. Пожалуйста.

Она наливает воду в маленькую фарфоровую чашку, протягивает мне. Я беру. Пальцы слушаются плохо, чашка чуть не выскальзывает. Я делаю глоток. Вода холодная, с привкусом железа.

— Агасси, — Сори стоит на коленях напротив меня. — Может быть, послать за лекарем? Вы вчера легли поздно, и я знаю, мне не положено этого говорить, простите, но мне показалось, что вы плакали.

Я смотрю на неё.

Хварин плакала вчера? До того, как я… до того, как мы поменялись? Из-за чего?

— Я просто… — у меня перехватывает горло. — Сори, какой сегодня день?

Она моргает. Растерянно.

— Агасси… двадцать восьмой день первого месяца. Год Деревянной Лошади.

Год Деревянной Лошади. Это… какой? Я плохо понимаю что она вообще говорит. Где-то начало семнадцатого века, наверное. Сериал был в условном Чосоне, без точной даты.