— Хварин, — говорит она. — Какая неожиданность.

— Тётушка. — Я кланяюсь. — Простите, что давно не навещала.

— Садись.

Я сажусь напротив неё.

Слуга, её собственный, я никогда раньше его не видела приносит чай. Госпожа Чан наливает сама. Передаёт мне чашку. Очень изящным движением, очень аккуратно. У неё руки длинные, тонкие, с тонкими венами. На правой тяжёлое серебряное кольцо.

— Как ты живёшь, дитя? — спрашивает она.

— Хорошо, тётушка. А вы?

— Старая я, дитя. Хожу понемногу. Молюсь. Читаю.

Мы пьём чай.

Я смотрю на неё внимательно. Я ищу. Я не знаю, что я ищу какой-то знак, какую-то фальшь, что-то, что выдало бы её.

Она держится безупречно.

И вот тут, мне это и странно.

Где гнев на меня за то, что не приходила два года? Где недовольство? Где упрёки? Тётка пожилая, вдова, одинокая, она должна была бы хоть как-то меня попрекнуть. А она спокойна. Гладкая, как этот шёлк еёчхима . Без единой складочки.

Это нерастёрта подушка. Это слишком ровно.

— Тётушка, — говорю я. — А вы давно не выходите из дома?

— Давно, дитя. Не люблю шум.

— И в дворце не бываете?

— Не бываю. А зачем мне? Я старая.

Я киваю.

— А я недавно была. В дворце. На банкете у вдовствующей королевы.

— Я слышала. — Она поднимает глаза. — Что ты, говорят, поступила благородно.

— Слышали?

— У меня свои люди, дитя.

И вот это, это меня и кольнуло.

«У меня свои люди».

Не «слуги принесли весть». Не «брат-министр сказал». «У меня свои».

— А ваши люди, тётушка, — я говорю это лёгко, будто шутя, — что они ещё рассказывают?

Она смотрит на меня.

И впервые за весь разговор улыбается. Очень слабо. Уголками тонких губ.

— Они рассказывают разное, дитя. Иногда хорошее. Иногда не очень.

— Например?

— Например, что в нашем доме недавно нашли женщину. Постороннюю. С каким-то непонятным порошком в свёртке.

Я каменею.

Никто. Никто не должен был об этом знать. Я приказала Сори никому. Сори надёжная. Я доверяю Сори.

— Откуда вы знаете, тётушка?

— Дитя моё, — её глаза два тёмных омута, такие же, как у моего отца, — в этом доме у меня свои люди.

Я не отвечаю. Не сразу. Я подношу чашку к губам. Делаю долгий, очень спокойный глоток.

— И что говорят ваши люди, тётушка? — спрашиваю я. — Об этой женщине?

— Говорят, что её послали к тебе. Что у неё был свёрток с белым порошком. И что она утверждает, что её послала ты.

— Я её не посылала.

— Я знаю.

И на секунду я перестаю дышать.

— Знаете, — повторяю я.

— Конечно. — Госпожа Чан спокойно отставляет чашку. — Я знаю свою племянницу. Прежняя Хварин могла бы заказать яд для девицы Чхве. Нынешняя не стала бы. Я это вижу.

— Что видите?

Она смотрит мне в глаза. Долго.

И, я готова поклясться, я почти готова поклясться в её глазах что-то меняется. Что-то вдруг становится очень-очень знакомым.

— Дитя моё, — говорит она медленно. — В этом доме много того, чего ты не знаешь. Будь осторожна.

— Тётушка, — я говорю это очень тихо, — кто заказал яд?

— Я не знаю.

— Знаете.

— Не знаю наверняка. Я только знаю, что в этом городе у твоего отца много врагов. И каждый из них с радостью увидел бы тебя на эшафоте. Потому что твоя смерть лучший способ ему отомстить.

Я держусь.

Не показываю, что у меня дрожат руки.

— Тётушка, — говорю я, — а у вас… у вас есть враги?

Она улыбается.

— Дитя моё, у такой старухи, как я? Какие враги? Только моя бессонница.

Мы пьём чай.

Когда я выхожу из её павильона уже глубокая ночь, и луна высоко над крышей, Сори ждёт меня под навесом галереи.

—Агасси . Что-то не так?

Я смотрю на неё. На её круглое, доброе, преданное лицо.

И впервые за этот месяц впервые с того утра, я думаю: а что, если Сори тоже не та, кем кажется?

— Сори, — говорю я. — Кто-нибудь, кроме тебя, знает о женщине в кладовой?

— Никто,агасси .

— Точно никто?

— Я клянусь. Я заперла её сама. Ключ со мной.

— А ты говорила кому-нибудь? Просто мимоходом? Кому-то из служанок? Кому-то на кухне? Знакомому в городе?

Сори бледнеет.

—Агасси . Я. Никому. Не. Говорила.

И я ей верю. Я вижу в её глазах, что она не врёт.

Тогда, как.

Как госпожа Чан, моя тётка, которая «не выходит из дома», узнала о пойманной отравительнице?

— Сори, — говорю я медленно. — В её павильоне. У неё есть слуги. Сколько?

— Одна служанка. И, она. Сама.

— Только одна?

— Только.

— А эта служанка… она тут давно?

Сори думает.

— Госпожа Чан приехала к нам два года назад,агасси . Она привела с собой эту служанку. Они вместе.

Я киваю.

— А раньше до того как госпожа Чан приехала, она где жила?

— У мужа,агасси . На юге. В уезде Канвон, кажется. Я не знаю точно.

— А сейчас её служанка, куда ходит? В город?

— Не знаю,агасси . Но раз в две-три недели точно, по поручениям госпожи. Покупает шёлк. Бумагу для писем. Ну и… разное.

— Сори. — Я смотрю ей в глаза. — Я хочу, чтобы за этой служанкой следили. Тихо. Кто-то, кому ты доверяешь.

Сори бледнеет ещё сильнее. Но кивает.

— Я найду,агасси . У меня есть двоюродная сестра. Она… она надёжная.

— Хорошо.

Мы идём к моей комнате.

И на середине галереи между северным крылом и моим, мне попадается под подошвубосон ² что-то твёрдое. Я останавливаюсь.

— Сори. Свет.

Она подносит фонарь.

На каменной плите маленький блестящий предмет.

Я наклоняюсь.

И поднимаю.

Это брошь.

Маленькая, серебряная, в форме цветка. Стилизованная хризантема. Очень красивая, очень тонкой работы.

На обороте крошечная гравировка. Очень мелкая. Я подношу ближе к фонарю, прищуриваюсь.

Не иероглифы. Не корейский.

Латинские буквы. Очень мелкие. Но я различаю.

«Lotte Department Store».

Я. Перестаю. Дышать.

Сори смотрит на брошь в моей ладони. Потом на моё лицо.

—Агасси ? Что это?

Я не отвечаю.

Я смотрю на брошь.

Сетевой универмаг. Сеульский. У меня там два года назад, в стажировку мама купила мне точно такую же. Серебряную хризантему. Я её носила два месяца, а потом потеряла на даче.

И сейчас точно такая же лежит у меня в ладони. На каменной плите в галерее манора Ёнов. В Чосоне. В четырёхсотлетней давности.

Тут.

— Сори, — говорю я очень-очень тихо. — Иди в мою комнату. Жди меня.

—Агасси …

— Иди.

Она уходит. Молча.

Я остаюсь одна на галерее. С брошью в ладони. С холодом, который ползёт у меня по позвоночнику.

Я не одна.

Тут кто-то ещё.

Кто-то из моего мира.

И эта брошь, это сигнал.

«Я знаю, что ты тут. Я хочу, чтобы ты это знала».

Я медленно сжимаю брошь в кулаке. Она холодная. Острая. Реальная.

И я понимаю впервые понимаю по-настоящему, окончательно, без иллюзий: история, в которую я попала, это не моя любимая дорама. Это совсем другая история. Чужая. И кто-то другой попаданец, такой же, как я, в этой истории живёт. Давно. И, кажется, не на моей стороне.

— Кто ты? — шепчу я в темноту галереи.

Никто не отвечает.

Только лёгкий ветер шевелит занавеску.

И где-то совсем далеко у южных ворот раздаётся стук ночного сторожа. Тук. Тук. Тук.

Я разжимаю кулак. Кладу брошь во внутренний карманчогори . Поворачиваюсь. Иду к своей комнате.

И впервые за много дней у меня в голове очень ясно.

Я. Не. Одна.

И мне нужно, нужно узнать, кто.

___

¹Час Дракона — традиционное корейское время с 7 до 9 утра. ²Босон — традиционные корейские тканевые носки белого цвета, которые надевают с ханбоком.

8 глава

В саду манора Ёнов есть одно дерево, ради которого, кажется, и был задуман весь сад.

Этопоккот-наму корейская вишня у каменной беседки, у самого пруда. Не молодая, как те, что у северного павильона у госпожи Чан, старая. Лет восьмидесяти, может быть, ста. Ствол толстый, корявый, с глубокой трещиной у основания. Ветви широко раскинуты почти горизонтально, как руки. И сейчас в начале второго месяца, она зацветает.