20 глава

Счастье длится девять дней.

Девять дней, я считаю их потом, перебираю, как чётки, девять дней, в которые я живу так, будто у меня есть будущее. Я навещаю Ёнсу, он совсем окреп, бегает по двору, смеётся, и его смех самый чистый звук в этом доме. Я работаю с Суён над нашей картой, мы расшатываем стену отца, камень за камнем. И дважды тайно, осторожно, с замиранием сердца, я снова вижусь с И Хваном. Один раз в той же долине. Один раз, он опять перелезает через стену моего сада, поздно ночью, безрассудно, и мы стоим под старой отцветшейпоккот-наму , и он держит меня за руки, и шепчет планы невозможные, светлые, про дальние края, про дом у моря, про жизнь без трона.

Я знаю, что эти планы не сбудутся.

Но я позволяю себе слушать.

Девять дней.

На десятый всё рушится.

Я понимаю, что что-то не так, ещё до того, как это происходит.

С утра в маноре чужая тишина. Не та, домашняя, к которой я привыкла. Натянутая. Слуги ходят, опустив глаза, и замолкают, когда я прохожу мимо. Сори бледная, тревожная несколько раз начинает что-то сказать и осекается.

— Сори. Что случилось?

— Не знаю,агасси . — Она правда не знает, я вижу. — Только… ночью к господину приезжали из дворца. Поздно. И уехали быстро. И с утра господин не выходит из кабинета. И стражи у ворот стало больше. Чужих. Не наших.

Чужих.

У меня холодеет внутри.

К полудню за мной приходят.

Не Сори. Не управляющий Ан. Двое стражников в дворцовой форме, с лицами, как камень, становятся у моей двери и говорят:

— Госпожа Ён Хварин. Вам велено явиться. Немедленно.

— Куда?

— В кабинет господина министра.

Я иду. Сори хочет идти за мной стражник перегораживает ей дорогу копьём. Она остаётся в моей комнате, с прижатыми к груди руками, и её испуганные глаза последнее, что я вижу, прежде чем дверь закрывается.

В кабинете отца не только отец.

Их трое. Отец за своим столом, прямой, спокойный, страшный в своём спокойствии. И двое чиновников в чёрных служебных одеждах изЫйгымбу , королевского судебного ведомства. Я узнаю их по знакам на груди. Те, кто ведёт дела об измене.

И ещё у стены, в стороне, полускрытый тенью, высокий человек в сером. С узким лицом, как лезвие.

Тот самый. Правая рука отца. Тот, кто улыбнулся мне во дворце. Тот, кто ходит по ночам к писцу Чо.

Он смотрит на меня. И едва заметно улыбается. Снова. Уголком губ.

И я понимаю раньше, чем произносится первое слово, что это ловушка. И что захлопнулась она уже давно.

— Госпожа Ён Хварин, — говорит старший из чиновников, разворачивая свиток. — Вы обвиняетесь в государственной измене.

Пол уходит у меня из-под ног.

— В чём? — выговариваю я. — В какой измене? Я ничего…

— В переписке с северными варварами, — отчеканивает чиновник. — В передаче им сведений о столице. В предложении сдать городские ворота в обмен на… — он заглядывает в свиток, — «защиту и почёт для дома Ён после падения нынешней власти». Имеется письмо. За вашей подписью. С вашей личной печатью.

Письмо.

За моей подписью.

С моей печатью.

Я смотрю на отца.

И он смотрит на меня. Спокойно. Внимательно. Без единой тени на лице. И в его чёрных омутах я читаю ясно, как в открытой книге, что это сделал он.

Он узнал.

Он узнал, что я предала его. Что обоз на заставе моих рук дело. Что в его доме крыса. Он искал предателя и нашёл. Меня. Свою дочь. Своё «оружие».

И он не стал меня казнить сам. Не стал травить, как травят неугодных. Он сделал хуже. Бесконечно хуже. Он взял мой почерк переписанный по ночам услужливой рукой господина Чо, и мою печать, и написал ими письмо, после которого меня казнят по закону, на площади, при всём народе, как изменницу родины. И руки его останутся чисты. И дом Ён останется «верным престолу домом, который сам разоблачил изменницу в своих стенах».

Он жертвует мной. Хладнокровно. Как пешкой. Как инструментом, который перестал слушаться.

Точно так, как в дораме.

Точно так, как я видела на экране казнь Хварин, преданной собственным отцом.

Только теперь, это я.

— Это ложь, — говорю я. И мой голос тихий, но не дрожит. Я горжусь этим даже сейчас. — Я не писала этого письма. Печать могли подделать. Почерк могли скопировать. У вас в доме,абоним , есть человек, который умеет копировать любую руку. Спросите господина Чо.

Что-то мелькает в глазах отца. Очень коротко. Удивление, что я знаю про Чо. И сразу гасится.

— Моя дочь, — говорит он чиновникам ровно, скорбно, безупречно, — больна. Уже несколько недель. Я замечал перемены в ней странности, провалы, речи невпопад. Я думал горе по покойной матери, женская слабость. — Он опускает голову, будто от боли. — Я не думал, что это зашло так далеко. Что она… снеслась с врагами державы. Я сам передал это письмо вЫйгымбу , как только оно попало мне в руки. Как ни тяжело отцу долг перед государем выше долга перед кровью.

Безупречно.

Он безупречен.

Он сдал меня и выглядит при этом убитым горем верноподданным, который пожертвовал родной дочерью ради короля. После этого его не заподозрят ни в чём. Наоборот, он станет вне подозрений. Отец, который выдал изменницу-дочь, кто усомнится в его верности?

Это гениально.

Это чудовищно.

— Уведите, — говорит старший чиновник.

Стражники делают шаг ко мне.

И в эту секунду дверь кабинета распахивается.

— Стойте.

Голос, который я узнала бы где угодно. В любом времени. В любом мире.

И Хван.

Он входит в полном облачении наследного принца, бледный, с горящими глазами, и за ним, его люди, дворцовая гвардия, не отцовская. Он узнал. Каким-то образом узнал. И примчался.

— Что здесь происходит? — говорит он, и голос его звенит от ярости. — По какому праву арестовывают госпожу Ён?

Чиновники кланяются низко, испуганно.

—Ванъе . Государственная измена. Есть письмо…

— Покажите.

Ему протягивают свиток. Он читает. Я вижу, как у него белеют костяшки пальцев, сжимающих бумагу. Как ходят желваки.

— Это подделка, — говорит он. — Я знаю руку госпожи Ён. Это не её рука.

—Ванъе , — мягко, скорбно вступает мой отец, — при всём почтении. Откуда наследному принцу знать руку моей дочери? — И в этом вопросе яд. Тонкий, точный яд. «Откуда тебе знать её почерк, если ты не был с ней близок недозволенно близко?» — Письмо заверено печатью дома Ён. Почерк сверен. Свидетели есть. Это делоЫйгымбу , а не…

— Я наследный престола, — отрезает И Хван. — И я говорю, это дело будет пересмотрено. Освободите госпожу Ён под мою…

— Не выйдет,Ванъе .

Это человек в сером. Узколицый. Он выступает из тени и говорит спокойно, вежливо, непреклонно:

— Дело об измене не может быть закрыто даже наследным принцем. Только волей Его Величества короля. А Его Величество болен и не принимает. До его выздоровления или до иного его решения обвиняемая содержится под стражей. Таков закон,Ванъе . Вы ведь не станете нарушать закон. Народ смотрит.

И Хван смотрит на него.

И я вижу, он понимает. Что попал в капкан вместе со мной. Что любое его слово в мою защиту теперь оружие против нас обоих. «Принц защищает дочь изменника. Принц в сговоре с домом Ён. Принц неблагонадёжен.» Узколицый расставил сети и на него тоже. Одним письмом двоих.

— И Хван, — говорю я тихо.

Он поворачивается ко мне.

И на одно мгновение всё остальное исчезает. Отец, чиновники, узколицый, стража. Остаёмся только мы двое и взгляд через всю комнату, как когда-то через банкетный зал. Первый наш взгляд и, может быть, последний.

— Не надо, — говорю я ему одними губами. — Не губите себя. Не из-за меня.

Он качает головой. Едва заметно. «Не отступлю.»

— Уведите обвиняемую, — повторяет узколицый.

Стражники берут меня под руки.

И я иду между ними, через кабинет, мимо отца, который смотрит на меня без единой тени, мимо узколицего, который чуть склоняет голову, будто в насмешливом поклоне, к двери, за которой темница, суд, эшафот. Всё то, что я видела на экране. Всё то, от чего я бежала. Всё то, что я поклялась переписать.