Мы выходим в сумерки.

Над горой встаёт луна растущая, почти полная. Через три дня она нальётся до края.

И тогда грань раскроется в последний раз.

¹Обряд тройного перехода вымышленный шаманский ритуал перемещения трёх душ через грань миров; в корейской народной традиции существовало множество обрядовкут для проводов душ, но обряд такой силы лишь легенда.

29 глава

Три дня.

Я трачу их так, как учила меня Хварин ещё там, в дворцовых покоях: не на горе на любовь. Но это самая горькая любовь в моей жизни, потому что каждое объятие последнее, а никто из них, кроме одной, об этом не знает.

Суён я говорю правду.

Мы сидим в её новых покоях теперь у неё покои, при дворе, она придворная целительница, восходящая звезда, девушка с кровью, о которой шепчется весь дворец. Но среди шёлка и резьбы она всё та же с шершавыми от трав ладонями, с прямым ясным взглядом.

Я рассказываю ей всё. Про то, что ухожу. Про Хварин, которая займёт тело. Про И Хвана, который идёт со мной. Про Хон Чжиа и обряд тройного перехода.

Суён слушает. И не плачет. Я думала, она заплачет. А она сидит, прямая, и только пальцы её сжимаются всё крепче.

— Значит, через два дня, — говорит она наконец, — я тебя теряю.

— Не теряешь, — говорю я. — Тело останется. Хварин останется. Она хорошая, Сун. Я её чувствую добрая, тёплая, просто запуганная отцом всю жизнь. Она будет тебе сестрой. Настоящей. И ей понадобится друг, она проснётся в мире, который для неё перевернулся, отец в тюрьме, всё чужое. Позаботься о ней. И о Ёнсу. Прошу тебя.

— Позабочусь, — говорит Суён. — Но это будет не ты.

— Нет, — тихо соглашаюсь я. — Не я.

И тогда она плачет. Наконец. Закрывает лицо руками теми самыми, рабочими, в ожогах от трав, и плачет, и я обнимаю её, и мы держимся друг за друга, две сестры по обе стороны исчезнувшего экрана, в последний раз.

— Ты пришла из ниоткуда, — говорит она сквозь слёзы, — и перевернула всю мою жизнь. Сделала меня сильной. Свободной. Собой. А теперь уходишь в никуда. Как это нечестно, Алина. Как нечестно.

— Зато по-настоящему, — говорю я. — Мы были настоящими, Сун. Ты и я. По-настоящему сёстрами. Это не отнять. Ни гранью, ни смертью, ничем. В каком бы мире я ни проснулась у меня была сестра по имени Чхве Суён. И я буду помнить тебя. Всегда.

— И я тебя, — шепчет она. — Алина из-за грани. Сестра моя.

Перед уходом она вкладывает мне в руку что-то. Маленький мешочек сушёных трав.

— Это от тоски, — говорит она, силясь улыбнуться. — Заваривай, когда совсем накроет там, дома. Может, и не поможет от такой тоски никакое зелье. Но хоть будешь знать, это я. Это от меня. Через миры.

Я беру. Прижимаю к сердцу туда, где брошь, записка Ёнсу, стих принца. Теперь нас четверо у моего сердца. Четыре знака этого мира, которые я унесу за грань.

С Ёнсу, я не прощаюсь словами.

Я не могу. Он не должен знать, это сломает его, а ему ещё жить здесь, расти, и я не оставлю ему такой раны. Поэтому я просто провожу с ним последний день самый лучший день, какой могу ему дать. Мы идём на рынок впервые, тайком, переодетые, как простые горожане. Едим уличную еду. Смотрим на бродячих циркачей. Я покупаю ему всё, на что он смотрит дольше двух секунд, волчок, сахарную фигурку, бумажный фонарик. Он счастлив. Он смеётся весь день.

А вечером, укладывая его, я говорю обычные слова, которые он не запомнит как прощальные:

— Ёнсу. Что бы ни случилось помни. Тебя любят. Очень. Больше, чем ты думаешь. И если когда-нибудь тебе покажется, что ты один, — это неправда. Кто-то всегда держит тебя за руку. Даже если ты не видишь. Даже из очень далёкого далека. Слышишь?

— Слышу,нуна , — бормочет он сонно. — Я тоже тебя люблю. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи,тонсэн , — шепчу я. — Спи. Я здесь.

И сижу с ним, пока он не засыпает. И смотрю на его лицо в последний раз. И ухожу тихо, чтобы не разбудить, унося в сердце его сонное «я тоже тебя люблю».

В коридоре я останавливаюсь. Прислоняюсь спиной к холодной деревянной колонне. И позволяю себе постоять так, в темноте, минуту. Может быть, две. Просто подышать. Просто унять то, что рвётся изнутри.

Я думаю о том, как впервые увидела его. Маленького, испуганного мальчика за прописями, который боялся отца и не помнил матери. Который сказал мне в первый же день: «все уходят». Я думаю о том, как он горел в лихорадке и звал меня сквозь бред, и как я держала его горячую ладошку и шептала «я здесь». Я думаю о его кривых, выведенных слабой рукой записках, которые он оставлял мне, как когда-то мать оставляла ему. О бумажном змее, которого он мастерил для меня, пока я была в темнице. О том, как он молился за меня каждую ночь.

За эти месяцы он стал мне братом. Настоящим. Не по крови, по чему-то большему. И завтра я уйду, а он останется, и проснётся, и рядом будет та, кого он считает сестрой всю жизнь, и он ничего не заметит. Он будет любим. Я об этом позаботилась. Но любить его буду уже не я.

И никто никогда ему не расскажет, что была другая. Что чужая душа из далёкого мира прожила несколько месяцев в теле его сестры и полюбила его как родного. Что эта душа уходила, плача о нём в тёмном коридоре, за день до того, как исчезнуть навсегда.

Может быть, так и лучше. Может быть, лучшая любовь та, что не просит, чтобы её помнили. Та, что просто делает своё тихое дело и уходит, не оставляя счёта.

Я вытираю лицо. Выпрямляюсь. И иду дальше по тёмному коридору, унося ещё и это: его сонное дыхание, тепло его ладошки в моей, обещание самой себе, что, в каком бы мире я ни проснулась, я буду иногда останавливаться и думать о маленьком мальчике по имени Ёнсу, который научил меня, что семью не выбирают кровью.

«Завтра ты проснёшься, — думаю я в дверях, — и рядом будет она. И она будет любить тебя, я знаю, я ей передам это, как эстафету. И ты не заметишь подмены. И это правильно. Это лучшее, что я могу для тебя сделать, маленький. Уйти так, чтобы ты не заметил, что я уходила.»

С Хварин я прощаюсь в последнюю ночь.

Накануне полнолуния. Я сижу одна в своей старой комнате в маноре той самой, где открыла глаза в первый раз, куда мы вернулись для обряда. Луна за окном полная завтра, сегодня почти. И я закрываю глаза и зову её последний раз перед тем, как она получит своё тело навсегда.

— Хварин. Сестра. Ты слышишь?

— Слышу, — отзывается она. Близко, ясно. — Завтра, да?

— Завтра. Я хотела… я хотела передать тебе всё. Перед тем как уйду. Чтобы ты знала, что тут, в твоей жизни, теперь есть.

И я рассказываю ей. Про Ёнсу, как он любит, как держит за руку во сне, как ему нужна сестра, какие сказки он любит, как его укладывать. Про Суён, что она настоящая сестра теперь, что ей можно верить до конца, что она знает правду и поможет. Про Сори про её мечту о лавке, про её верность. Про всё, что я построила в её жизни за эти месяцы.

— Я отдаю тебе тёплый дом, Хварин, — говорю я. — Не тот холодный, в котором ты росла. Тёплый. С братом, который тебя любит. С сестрой, на которую можно опереться. С чистым именем. Бери его. Живи в нём. Будь счастлива за нас обеих.

Долгое молчание.

— А он? — тихо спрашивает Хварин. — Принц. И Хван. Он ведь любил… тебя. Не меня.

— Он уходит со мной, — говорю я. — Тебе не придётся притворяться перед ним. Не придётся жить с его любовью, которая не тебе. Он будет там, со мной. А ты свободна. Живи свою жизнь, Хварин. Полюби сама, по-настоящему, того, кто полюбит тебя, настоящую. Ты заслужила. Ты столько лет жила в страхе. Теперь живи в любви.

— Спасибо, — шепчет она. И я чувствую, она плачет, там, на дне, своими, не моими слезами. — Алина. Я никогда тебя не забуду. Ты лучшее, что со мной случилось. Чужая душа, которая пришла и прожила мою жизнь добрее, чем прожила бы я сама. Я буду беречь всё, что ты мне оставила. Клянусь. Ёнсу, Суён, Сори всех. Как ты берегла. Иди домой со спокойным сердцем, сестра. Я приняла дом. Я буду хорошей хозяйкой.