Я смотрю на неё.

— Вы предлагаете мне, — медленно говорю я, — занять ваше тело. А самой лечь под меч в моём.

— Да.

— Зачем? — Я не понимаю. — Зачем вам это? Вы хотите домой, к дочери. А так, вы умрёте. В моём теле, на моей площади. Какой вам в этом смысл?

Хон Чжиа улыбается. Тонко. Горько.

— А кто сказал, что я собираюсь умирать? — говорит она. — Подумай, девочка. Ты умная, я знаю. Подумай, что будет завтра на площади.

И я думаю.

И медленно, холодно понимаю.

— Переворот, — говорю я. — Завтра мой отец поднимет войска. По канону, он использует мою казнь как повод. «Спасает дочь», врывается с мятежниками, захватывает власть. Если всё пойдёт по плану отца, он остановит казнь сам. И «спасёт» Хварин. Свою дочь. — Я смотрю на Чжиа. — То есть, вас. В её теле.

— Умница, — тихо говорит Хон Чжиа. — Вот именно. Если твой отец победит, а у него большие шансы, — то Хварин не казнят. Её спасёт отец-победитель и сделает сестрой регента. А может, и принцессой, он метит высоко. И в этом теле, при этой власти, у самого трона, — я смогу наконец спокойно искать дорогу домой. Сколько угодно лет. С деньгами, с властью, с защитой. А ты, ты будешь свободной шаманкой. Тоже живой. Тоже с возможностью искать свою дверь. Я не обманываю тебя, девочка. Я предлагаю честный обмен. Обе живём. Обе ищем выход. Просто меняемся ставками.

Я молчу долго.

Потому что, это и вправду выход. Настоящий. Я останусь жива. Я не лягу под меч. Я смогу искать дорогу домой в другом теле, но живая.

А цена…

Я отдам Чжиа тело Хварин. Имя Хварин. Лицо Хварин.

И вместе с ними, Ёнсу, который держит меня за руку во сне и думает, что это его сестра. Суён, которая идёт сейчас через весь город спасать меня и спасёт не меня, а Чжиа в моём обличье. Сори, которая стережёт мою дверь. И, его. И Хвана. Который сказал «я хочу узнать вас настоящую». Который будет любить женщину с моим лицом не зная, что меня там больше нет. Который однажды обнимет Чжиа думая, что обнимает ту, ради кого лез через стену с рваной раной.

Я отдам всех, кого полюбила, самозванке. И уйду чужой, безликой, безымянной искать дверь, которой, может, и нет.

— Нет, — говорю я.

Хон Чжиа замирает.

— Что?

— Нет, — повторяю я твёрже. — Я не согласна.

— Девочка. — В её голосе впервые что-то живое, почти растерянное. — Ты понимаешь, что отказываешься? Это жизнь. Гарантированная. Против меча на рассвете. Ты выбираешь меч?

— Я выбираю быть собой, — говорю я. И сама удивляюсь, как ясно, как спокойно звучит мой голос. — До конца. Слышите? Я не отдам своё лицо чужой. Я не позволю вам обнимать тех, кого люблю я. Я не дам им думать, что спасли меня, — когда спасут вас. Лучше я умру Алиной, чем выживу никем.

— Это гордыня, — резко говорит Чжиа. — Это глупая, детская гордыня. Ты умрёшь из-за неё. По-настоящему. Совсем.

— Может быть. — Я смотрю ей в глаза. — Но это будет моя смерть. Моя, а не вами украденная жизнь. Я пришла в этот мир случайно. Я наделала здесь много всего спасла Суён, согрела Ёнсу, полюбила принца, сломала проклятую историю. И если за это надо умереть, я умру. Как я. Не прячась в чужом теле. Не убегая. Лицом к лицу. Я хочу прожить этот финал сама, Хон Чжиа. До последней секунды. Своими глазами. Своим сердцем. Какой бы он ни был.

Долгая тишина.

Светильник дрожит между нами.

И вдруг, Хон Чжиа делает то, чего я не ждала.

Она опускает голову. И очень тихо говорит:

— Восемь лет назад я бы сделала то же самое.

Я молчу.

— Восемь лет назад, — повторяет она, не поднимая глаз, — я была как ты. Я бы тоже не отдала своё лицо. Я бы тоже выбрала меч, лишь бы остаться собой. — Она поднимает на меня глаза, и в них что-то, чего я не видела раньше. Не голод. Не расчёт. Усталость. Бесконечная, выцветшая, человеческая усталость. — А потом прошло восемь лет. И гордыня стёрлась. И «быть собой» перестало что-то значить, потому что той «себя», которой я была, давно нет, она растворилась в этом теле, в этих годах, в этом одиночестве. И осталось только одно желание. Тупое, голое, звериное. Домой. К дочери. Любой ценой. Любым телом. Хоть шаманкой, хоть нищенкой, хоть кем только бы домой.

Она встаёт. Медленно. Берёт маску.

— Ты ещё не дошла до этого, — говорит она. — Тебе ещё есть что терять, и поэтому ты можешь позволить себе гордость. Завидую тебе, девочка. Правда. У тебя ещё есть лицо, которое ты не хочешь отдавать. У меня его давно нет.

Она надевает маску. Поворачивается к решётке.

— Хон Чжиа, — говорю я ей в спину. — Подождите. Скажите мне одну вещь.

Она останавливается.

— Когда вы предлагали обмен, — говорю я, — вы сказали поменять наши души местами. Но в этом теле, — я кладу ладонь себе на грудь, — есть ещё кто-то. Настоящая Хварин. Её душа. Я чувствую её иногда глубоко, на самом дне, как спящую. Что с ней? При обмене, куда делась бы она?

Хон Чжиа долго молчит.

— Ты её чувствуешь? — говорит она наконец. Тихо. И в её голосе что-то новое. Настороженность. — Спящую хозяйку тела? Ты правда её чувствуешь?

— Иногда. Как будто кто-то спит очень глубоко. И во сне слушает.

— Это плохо, — бормочет Чжиа, больше себе, чем мне. — Или хорошо. Не знаю. За восемь лет я ни разу не встречала, чтобы душа изгнанного тела не растворилась, а спала. Это редкость. Это… — Она качает головой. — Это значит, девочка, что вы с ней связаны крепче, чем бывает обычно. Что она пустила тебя к себе. Не отдала тело, а пустила. Как гостью. — Она смотрит на меня через прорези маски. — Берегись этого. И может быть надейся на это. Я сама не знаю, что из этого выйдет. За гранью бывают вещи, которых не знает никто. Даже я.

И она уходит в темноту прохода, мимо спящего стражника, бесшумно, как тень.

А я остаюсь.

С отказом, который, может быть, стоил мне жизни.

И с новым знанием смутным, тревожным, но почему-то тёплым: я в этом теле не захватчица. Я гостья. Хварин пустила меня. Она спит на дне и слушает. И между нами связь, которой не бывает.

Я кладу ладонь себе на грудь. Туда, где спит та, чьё лицо я ношу.

— Хварин, — шепчу я. — Ты слышишь меня? Я не отдала наше лицо чужой. Я не дала ей нас украсть. Завтра нас поведут на площадь туда же, куда вели тебя в той, первой истории. Но я не сдамся. Слышишь? Я буду драться до последнего. За нас обеих.

И мне кажется на самом дне, очень глубоко, в темноте под темнотой, кто-то во сне сжимает мою руку в ответ.

¹Обряд изгнания духа в шаманской традициикут (굿), ритуал общения с духами; здесь обряд «очищения» приговорённого, чтобы его дух не вернулся мстить живым после казни.

24 глава

Серое утро. Такое серое, что кажется небо тоже плачет.

Я уже видела это утро.

Я видела его на экране, в моей квартире, под пледом, с миской остывшей лапши, в финале «Лунных хризантем». Площадь перед королевским дворцом. Толпа, стоящая молча. Деревянный эшафот. И на нём, Хварин, в простом беломчхима-чогори , с распущенными волосами, без украшений.

Только теперь Хварин, это я.

Меня ведут через толпу. Руки связаны за спиной. Волосы распущены у приговорённых к смерти всегда так. Белая одежда смертницы грубая, простая, холодная. Босые ноги по холодным камням площади. Я иду и не чувствую ног, не от холода, а от того странного оцепенения, в которое впадаешь, когда видишь сон наяву.

Толпа расступается. Молчит. Тысячи лиц и все смотрят на меня. Кто с любопытством. Кто с жалостью. Кто со злорадством «вот она, гордая дочь министра, доигралась». Я иду сквозь этот лес взглядов к деревянному помосту в центре площади.

На помосте плаха. Тёмное дерево, отполированное до блеска. И рядом палач. Огромный, в красном, с широким мечом. Он не смотрит на меня. Он смотрит в небо, проверяя свет, ему важно видеть, куда опускать меч.

Я поднимаюсь по ступеням эшафота.

И оказавшись наверху, над толпой, я наконец вижу всю площадь.