И понимаю: всё уже началось.
По канону казнь Хварин прошла тихо. Толпа, меч, тишина, конец.
Но это больше не канон.
Я вижу у западного края площади, за рядами зевак, блестит металл. Много металла. Доспехи. Копья. Конные. Войско, но не королевская стража. Я узнаю по серым плащам, по знакам людей моего отца. Сотни. Они стоят, ещё не двигаясь, ждут сигнала. Ждут моей казни, чтобы под крик «министр спасает невинную дочь!» хлынуть на площадь, ко дворцу, к трону.
Переворот. Сегодня. Сейчас. Под видом моего спасения.
А у восточного края другое движение. Там королевская гвардия. И между двумя войсками толпа, не понимающая ещё, что стоит между молотом и наковальней.
Я ищу глазами отца.
Он здесь. Конечно, здесь. На возвышении для знати, у дворцовых ворот, среди министров и сановников. В парадном облачении. Спокойный. Скорбный. Играющий убитого горем отца, который вынужден смотреть на казнь заблудшей дочери. А под этой скорбью, я знаю натянутая, как тетива, готовность. Сейчас. Вот сейчас опустится меч и он подаст знак.
ЧиновникЫйгымбу разворачивает свиток. Начинает читать приговор громко, нараспев, на всю площадь. «Ён Хварин, дочь министра Ён Санмина, изобличённая в государственной измене, в сношениях с врагами державы…»
Я не слушаю.
Я смотрю в толпу ищу.
И нахожу.
Хон Чжиа.
Она стоит близко к эшафоту. В сером. Без маски лицо открыто, и она смотрит прямо на меня, не отрываясь. И я понимаю по её глазам, по тому, как она медленно поднимает руки на уровень груди, складывая пальцы в странный знак, что она пришла не смотреть.
Она пришла взять то, от чего я отказалась.
В открытую. Как требует обряд. На глазах у жертвы. Чтобы я знала.
«…приговаривается к смертной казни через отсечение головы. Приговор привести в исполнение немедленно.»
Чиновник сворачивает свиток.
Палач делает шаг ко мне.
И всё происходит разом.
Сначала крик.
— Стойте!!!
Голос, который я узнала бы где угодно. В любом времени. В любом мире.
И Хван.
Он врывается на площадь с восточной стороны верхом, без шлема, с обнажённым мечом, и за ним гвардейцы, его люди. Он вырвался. Из-под ареста, из дворца, из всего вырвался и примчался, как обещал. «Откуда угодно. Сквозь что угодно.»
— Остановите казнь! — кричит он, осаживая коня у самого эшафота. — Именем наследного престола! Это дело пересмотрено! Письмо подделка!
И в ту же секунду с западного края взвивается сигнальный рог.
Отец.
Он подаёт знак не «спасти дочь», а «вперёд». Серое войско приходит в движение. Сотни мятежников хлынули на площадь к дворцу, ко трону, сметая зевак. Толпа взрывается криком, паникой, давкой. Люди бегут. Кричат. Падают.
Хаос.
Настоящий, кровавый, оглушительный хаос.
Я стою на эшафоте, со связанными руками, над бушующей площадью, и вижу, как сталкиваются два войска мятежники отца и гвардия принца. Звон стали. Крики. Лошади. И где-то в гуще И Хван, рубящийся, пробивающийся ко мне.
— Хварин!!! — кричит он сквозь грохот. — Держись!
А палач палач не остановился.
Ему велено немедленно. Он не слушает ни принца, ни рога, ни хаоса. У него приказ. Он берёт меня за плечо тяжёлая, как камень, рука и заставляет опуститься на колени. Прижимает мою шею к плахе. Холодное полированное дерево под щекой. Я вижу снизу, сбоку кусок серого неба и бегущую, кричащую толпу.
— Сун, — шепчу я в дерево плахи. — Сун, где ты. Сун.
И, будто в ответ…
С северной стороны площади, от главных дворцовых ворот, раздаётся новый звук. Не рог. Не сталь. Гонг. Глубокий, медный, властный гонг тот, что бьёт только перед появлением высочайших особ.
И голос герольда перекрывая хаос, на всю площадь:
— Дорогу!.. Дорогу Её Величеству вдовствующей королеве!!!
Толпа даже обезумевшая толпа замирает.
Я выворачиваю шею из-под руки палача насколько могу и вижу.
В распахнутых дворцовых воротах паланкин. Высокий, жёлтый, королевский. И из него выходит, она. Маленькая, прямая, в тёмном церемониальном одеянии, седая, с лицом, на котором прожитые годы превратились не в слабость, а в сталь. Вдовствующая королева. Та, кого не видели на людях годами. Та, перед кем, я вижу это по тому, как падают ниц сановники, склоняется даже мой отец.
А рядом с ней на шаг позади, бледная, растрёпанная, в простой серой одежде, но с прямой спиной и горящими глазами…
Суён.
Она дошла.
Она дошла, чёрт возьми. Девушка с куском зелёного нефрита против первого министра державы. Дошла, прорвалась, убедила, привела.
— Именем покойного государя и волей вдовствующего двора! — гремит герольд. — Казнь остановить! Министра Ён Санмина за поднятие мятежа взять под стражу!
Площадь взрывается снова, но теперь иначе. Гвардия, услышав волю королевы, ударяет на мятежников с удвоенной силой. Те, кто колебался, переходят на сторону престола. Войско отца раскалывается кто-то бьётся до конца, кто-то бросает оружие.
Палач над моей шеей застывает. Поднимает меч и не опускает. Смотрит то на чиновникаЫйгымбу , то в сторону королевы. Приказ короля казнить. Приказ королевы остановить. Он не знает, кого слушать. Меч дрожит над моей шеей.
И в этот миг, этот единственный, растянувшийся в вечность миг, когда всё качается на лезвии,…
я чувствую её.
Хон Чжиа.
Не вижу чувствую. Изнутри.
Она начала обряд.
Это нельзя описать словами моего мира. И словами этого тоже нельзя.
Это как если бы кто-то начал вытягивать меня из меня самой. Через макушку, через грудь, через корни всего, что я есть. Холод не снаружи, а изнутри, из самой сердцевины. Тьма по краям зрения. И тянущее, засасывающее ощущение грани. Той самой грани между мирами, о которой говорила Чжиа. Она открывает её. Подо мной. Чтобы я провалилась за край, в ничто, в рассеяние. А моё пустое тело займёт она.
«В открытую, — звучит в гаснущем сознании её голос из той ночи в храме. — Я предупреждаю тебя честно. А когда я приду за тобой пусть это будет настоящая битва.»
Вот она. Битва.
Я цепляюсь за что? У меня нет рук в этой битве, нет тела, нет опоры. Только, я сама. Только воля. Только всё, что я люблю.
«Ёнсу, — думаю я, проваливаясь. — Суён. Сори. Мама. Папа. И Хван. И Хван. И Хван.»
Я держусь за них за каждое лицо, за каждое имя, как за камни в осыпающейся стене. Но Чжиа сильнее. У неё восемь лет голода. Восемь лет «домой любой ценой». Я чувствую, как мои пальцы несуществующие пальцы моей души соскальзывают. Как грань раскрывается шире. Как меня тянет за край.
«Нет, — думаю я. — Нет. Я хотела прожить этот финал сама. Я не дам ей. Не дам.»
Но я уже падаю.
И на самом дне.
В темноте под темнотой.
Там, где спала она…
просыпается Хварин.
Я не знаю, как это передать.
Всё это время все эти месяцы, она спала на дне меня. Я чувствовала её редко, смутно, как спящего, что во сне сжимает твою руку. Я думала, она просто эхо. Память тела. Остаток.
Я ошибалась.
Она была здесь. Всё время. Она слышала всё. Видела всё моими глазами. Она была со мной на банкете, в темнице, под цветущей вишней, у постели Ёнсу. Она прожила со мной, изнутри, всё то, что я прожила в её теле, под её именем, с её лицом.
И теперь, когда чужая рука потянулась вырвать меня и занять её тело,…
она просыпается.
И встаёт.
Я чувствую её впервые ясно, целиком, как человека рядом. Не врага. Не призрака. Сестру. Девушку, чью смерть я оплакивала в другом мире, в другой жизни. Девушку, которая пустила меня к себе гостьей, не захватчицей. Которая всё это время держала меня за руку на дне.
И она становится между мной и гранью.
— Нет, — говорит Хварин. Не вслух. Внутри. Голосом, который я слышу впервые и узнаю, как свой. — Не её. Эту жизнь прожила она. За меня. Лучшую часть. И ты её не получишь.
Я чувствую, как она отталкивает Чжиа. Как встаёт стеной. Как грань под нами захлопывается. Я перестаю падать. Меня выбрасывает обратно, в тело, в себя, в холодное серое утро на эшафоте.
