Она делает паузу.

— И часы пошли, — говорит она. — Теперь нас двое. Двое из того мира здесь, в этом. И это значит дверь снова может открыться. Один из нас может вернуться домой. Понимаешь теперь? Один. Не двое. Один.

Туман.

Холод.

Тишина.

— Либо ты, — говорит Хон Чжиа очень тихо, — либо я.

Я стою и не могу пошевелиться.

— Чтобы мне вернуться домой, — продолжает она, и в её выцветших глазах вдруг проступает что-то живое, голодное, страшное, — тебя нужно отсюда вытолкнуть. Выбросить твою душу за грань. И тогда освободится место. И тогда часы качнутся и меня унесёт домой. А ты… ты просто перестанешь быть. Нигде. Ни здесь, ни там. Душа, выброшенная за грань без тела, не находит дороги. Она рассеивается.

— Вы… — у меня пересохло во рту. — Вы хотите меня убить.

— Я хочу домой, — говорит она просто. — Восемь лет, девочка. Восемь лет я хочу домой. Ты пробыла здесь месяц и уже воешь по ночам, я знаю, я чувствую. А я восемь лет. У меня там осталась дочь. Ей было шесть, когда я уснула в последний раз. Сейчас ей четырнадцать. Она растёт без меня. Думает, что мать умерла или бросила её. Восемь лет, девочка. Что бы ты сделала ради того, чтобы вернуться к своей матери? Что угодно. Вот и я, что угодно.

Я смотрю на неё.

И сквозь ужас, сквозь холод, сквозь желание бежать, я её понимаю.

В этом весь кошмар. Я её понимаю. Она не чудовище. Она, я. Я через восемь лет. Я, если застряну здесь надолго, если потеряю надежду, если отчаюсь. Женщина, которая хочет домой так сильно, что готова убить, чтобы вернуться к ребёнку.

— Но, — говорю я медленно, и сама удивляюсь, что мой голос почти не дрожит, — вы сказали «либо ты, либо я». Значит, есть и другой путь. Я тоже могу вытолкнуть вас. И вернуться сама.

Хон Чжиа улыбается. Впервые. Жутковато и устало.

— Можешь, — говорит она. — Если научишься. Если решишься. Если успеешь раньше меня. Вот почему я тебе всё это рассказываю, девочка. Не из доброты. Я хочу, чтобы ты знала правила. Чтобы это была честная игра. Один из нас вернётся домой. Другой исчезнет навсегда. И у каждой из нас есть причина бороться до конца. У меня дочь. А у тебя, что?

У меня, что.

Мама. Папа. Семейный чат с мемами. Кот соседки. Съёмная квартира. Работа над субтитрами. Целая жизнь обычная, моя, единственная.

И здесь. Ёнсу, который держит меня за руку во сне. Суён, которая плачет по обе стороны исчезнувшего экрана. Сори, которая стережёт мою дверь. И, он. Принц, который лез через стену с рваной раной, чтобы сказать «я хочу узнать вас настоящую».

Здесь у меня тоже жизнь. Чужая. Краденая. Но жизнь.

И от этой мысли мне становится так страшно, как не было ещё ни разу.

Потому что я вдруг понимаю: я больше не уверена, чего хочу.

— Я вижу, — тихо говорит Хон Чжиа, наблюдая за моим лицом. — Я вижу, девочка. Ты уже пустила корни. Уже привязалась. Уже полюбила. Это плохо. Это очень плохо для тебя. Потому что привязанность делает слабым. А мне терять нечего, я давно всё потеряла. И поэтому в этой игре, — она надевает маску обратно, медленно, скрывая лицо, — у меня преимущество. Подумай об этом.

Она поворачивается, чтобы уйти.

— Зачем? — кричу я ей вслед. — Зачем вы вообще мне это рассказали? Могли бы просто… напасть. Вытолкнуть меня. Тайком. Я бы и не узнала.

Она останавливается. Не оборачивается.

— Не могла, — говорит она глухо, из-под маски. — Обряд требует, чтобы жертва знала. Чтобы понимала, что с ней делают. Иначе грань не раскрывается, это часть правил. Душу нельзя вытолкнуть обманом. Только в открытую. Так что да, девочка. Я даю тебе фору. Я предупреждаю тебя честно. Готовься. Защищайся. Учись. А когда я приду за тобой, а я приду пусть это будет настоящая битва. Я хочу вернуться к дочери. Но я не хочу красть твою жизнь у спящей. Хотя бы это во мне ещё осталось после восьми лет.

И она уходит вниз по каменным ступеням, в туман, между старых сосен, серая тень, растворяющаяся в белизне.

А я остаюсь стоять у колокола.

Одна.

С новым, холодным, ясным знанием.

Чтобы вернуться домой, я должна уничтожить женщину, которая хочет вернуться к своей дочери.

А чтобы остаться в живых, я должна отказаться от дома навсегда.

И нет третьего пути.

Или есть?

Я смотрю на восток. Там, над горами, медленно, бледно, как пролитое молоко, разливается рассвет. Туман редеет. Где-то внизу, в храме, ударяет колокол к заутрене низко, протяжно, на всю гору.

— Должен быть третий путь, — шепчу я в холодный воздух. — Должен.

Я не знаю ещё какой.

Но я знаю одно: я не убью её. И я не дам исчезнуть себе.

Я найду другую дверь.

Даже если её придётся прорубить самой.

¹Мудан (무당) шаманка в корейской традиции, посредница между миром людей и миром духов. При дворе Чосона шаманки официально не приветствовались конфуцианством, но тайно к ним обращались даже знатные особы. ²Заутреня здесь: ранняя буддийская служба на рассвете, к которой созывают ударом в храмовый колокол.

18 глава

Новолуние приходит и уходит, а Суён жива.

Это наша первая победа. Маленькая, тихая, никем не замеченная кроме нас двоих. Отец велел: до новолуния. Новолуние было вчера. И сегодня утром Суён, живая и здоровая, толчёт в своей ступке корень солодки, а я сижу рядом и помогаю отмерять травы, и мы переглядываемся и улыбаемся, не говоря ни слова.

Потому что мы её обманули. Я обманула отца.

Это оказалось проще, чем я боялась, и страшнее.

Я пришла к нему за день до новолуния. Сама. Без вызова. И сказала ровным, холодным, хвариновым голосом, что дело сделать не успеваю: девица Чхве слегла с лихорадкой, лежит у себя, к ней никого не пускают, и травить умирающую глупо, лишний риск, лишний след. Лучше подождать, пока встанет, и тогда наверняка.

Отец посмотрел на меня своими чёрными омутами. Долго. И я думала всё, конец, он видит насквозь, он знает, что я лгу.

А он сказал:

— Разумно. Не люблю спешку. Спешка оставляет следы. Жди, пока встанет. Но не тяни, дочь. У меня нет лишних недель.

И отпустил.

Я вышла от него на дрожащих ногах, но я выиграла. Семь дней. Может, десять. Целую вечность по нынешним меркам.

Мы с Суён работаем как две заговорщицы.

По вечерам, в её комнатушке или в моих покоях, когда Сори стережёт дверь, мы раскладываем то, что знаем, как раскладывают кости для гадания. Я, что помню из дорамы. Суён, что слышит на городских улицах, в домах, куда её зовут лечить, от служанок, от торговок, от старух у колодца. Низкорождённая травница ходит всюду. Её никто не замечает. А она замечает всё.

И вместе мы начинаем видеть паутину отца целиком.

Я знаю общий рисунок: переворот, опора на столичную стражу, подкуп арсенала, поддельные указы от имени больного короля. Суён добывает детали: имена сотников, которые перешли на сторону Ёна; день, когда в арсенал привезли «лишнее» оружие; лицо человека, который по ночам ходит к западному флигелю к писцу Чо.

— Высокий, — рассказывает Суён. — В сером. Лицо узкое, как лезвие. Приходит затемно, уходит до света. Прачка видела его трижды.

Высокий. В сером. Узкое лицо.

Я вспоминаю дворец, галерея, человек рядом с отцом, который улыбнулся мне уголком губ. Узкое лицо.

— Я его видела, — говорю я. — Во дворце. Он стоял с отцом. Сун, это его правая рука. Тот, кто всё устраивает. Кто подделывает письма через Чо. Кто заказал яд от моего имени ещё в самом начале.

— Значит, — Суён хмурится, — если найти, кто он, — найдём ниточку ко всему.

— Найдём.

Мы работаем дальше.

Первая по-настоящему серьёзная победа обоз.

Я узнаю через поручение, которое отец дал мне как «оружию», что на север, к границе, под видом обоза с зерном для войска уйдёт оружие. Много. Для тех сотен на границе, кого отец перетянул на свою сторону, чтобы в нужный час они ударили в спину, а не защитили престол.

И я вспоминаю слова, которые когда-то шепнула Юн Сохи на женском приёме: «Скоро на север уйдёт обоз с зерном. Пусть проверят, что под зерном».