А где-то там, в толпе, я слышу это, чувствую кожей, Хон Чжиа вскрикивает. Коротко, страшно. Её отбрасывает собственным же обрядом, ударившим назад, отражённым. Она падает на колени среди бегущей толпы, хватаясь за грудь, белая как мел. Не мёртвая. Живая. Но отброшенная. Проигравшая. Впервые за восемь лет проигравшая.

И в этот самый миг над площадью, перекрывая всё,…

— Опустить меч измена короне!!! — гремит голос вдовствующей королевы. Старческий, но твёрдый, как удар гонга. — Палач! Отойди от девушки! Немедленно!

И палач отходит.

Опускает меч. Делает шаг назад. Кланяется в сторону королевы.

А меня поднимают чьи-то руки. Разрезают верёвки на запястьях. И я, шатаясь, встаю на колени на эшафоте, и над хаосом площади, над звоном стали и криками, над раскалывающимся войском моего отца, над всем этим рухнувшим, перевёрнутым, переписанным миром…

я вижу его.

И Хван.

Он пробился. Он у самого эшафота. Спрыгивает с коня. Взбегает по ступеням. И на глазах у всей площади, у королевы, у толпы, у бога и чёрта обхватывает меня, поднимает, прижимает к себе так крепко, что трещат рёбра.

— Жива, — выдыхает он мне в волосы. Голос рвётся. — Жива. Жива. Жива.

— Жива, — шепчу я в его плечо. И цепляюсь за него связанными, затёкшими, дрожащими руками. — И Хван. Жива.

А внизу, на площади, гвардия королевы вяжет моего отца. Министра Ён Санмина. Который стоит прямой, бледный, с лицом, на котором впервые за всё время нет ни скорби, ни расчёта, ни маски. Только пустота. Пустота проигравшего.

Он поднимает голову. Находит меня глазами там, на эшафоте, в объятиях принца.

И смотрит.

И я не отвожу глаз. Как никогда не отводила. Как учила меня Хварин.

— Прощай, отец, — говорю я одними губами. — Я не та, кем ты меня считал. Я никогда ею не была.

Его уводят.

А я закрываю глаза, прижимаюсь к И Хвану и впервые за этот месяц, за эту вечность, за эту целую жизнь в чужом теле, под чужим именем,…

я чувствую, что выжила.

Что переписала.

Что сломала проклятую историю до конца.

Я не знаю ещё, какой ценой.

Я узнаю это через минуту, когда мир начнёт меня отпускать.

Но сейчас сейчас я просто стою на эшафоте, в кольце его рук, под серым плачущим небом, живая…

И это самая большая победа в моей жизни.

В обеих моих жизнях.

¹Чхима-чогори (치마저고리) традиционный женский костюм: широкая юбкачхима и короткая кофтачогори . Простой белыйчхима-чогори без украшений надевали на казнь. ²Грань здесь: граница между мирами в шаманском мировосприятии, которую можно «раскрыть» обрядом в момент, пограничный между жизнью и смертью.

25 глава

Я теряю сознание прямо на эшафоте.

Последнее, что я помню, руки И Хвана, его голос, серое небо. А потом темнота наваливается мягко, тёпло, как одеяло, и я проваливаюсь в неё с почти блаженным облегчением. Как будто кто-то наконец разрешил мне не держаться.

Я прихожу в себя не знаю, через сколько. Может, через час. Может, через день.

Я лежу на чём-то мягком. Настоящиййо , настоящее одеяло, тёплый полондоль подо мной. Надо мной резной потолок. Не темница. И не манор. Незнакомая комната богатая, с шёлковыми ширмами, с курильницей, от которой тянет тонким благовонием.

— Очнулась!

Сори.

Она склоняется надо мной заплаканная, с красными глазами, со сбившимся узлом волос, и хватает мои руки, и прижимает к своему лицу, и плачет навзрыд.

—Агасси !Агасси , вы очнулись, хвала всем богам, хвала Небу, я думала… я думала…

— Сори. — Голос у меня слабый, чужой. — Где я?

— Во дворце,агасси . В покоях, что велела отвести вам вдовствующая королева. Вы спите второй день. Лекари сказали потрясение, истощение, что вы можете не… — Она снова всхлипывает. — А вы очнулись.

Второй день.

Я медленно сажусь, Сори помогает, подкладывает подушки. Голова кружится. Тело слабое, ватное. Но живое.

— Что было? — спрашиваю я. — После площади. Расскажи.

И Сори рассказывает сбивчиво, перескакивая, утирая слёзы.

Мятеж подавлен. Войско отца разбито часть полегла, часть сдалась, часть разбежалась. Сам министр Ён Санмин под стражей, в той самой темнице, где была я. Его узколицый помощник схвачен. Писец Чо, Суён успела вывести его и передать судьям, и он всё рассказал: как подделывал письмо, чьей рукой, по чьему приказу. Моя невиновность доказана. Имя Ён Хварин очищено указом вдовствующего двора.

— А король? — спрашиваю я.

— Его Величеству совсем плохо,агасси . Говорят не переживёт месяца. Всем теперь правит вдовствующая королева до тех пор, пока… — Сори понижает голос, — пока наследный принц не взойдёт.

— А принц?

При этом вопросе Сори впервые улыбается сквозь слёзы.

— Он не отходил от вас,агасси . Двое суток. Королева сама велела ему уйти отдохнуть, он не ушёл. Сидел вот здесь. — Она показывает на место у моего изголовья. — Держал вашу руку. Я выгнала его только час назад сказала, что вам нужен покой, а ему сон, иначе он сляжет рядом с вами. Он пошёл. Но велел: как очнётесь звать его немедля.

Я смотрю на место у изголовья.

Двое суток. Он держал мою руку двое суток.

— А Суён? — спрашиваю я, и горло сжимается. — Сун. Где она?

— Госпожа Чхве? — Сори улыбается шире. — О,агасси . Вы не поверите. Госпожу Чхве вдовствующая королева приблизила к себе. После того как она привела королеву на площадь… после того, что открылось про её кровь… Об этом ещё толком не говорят, шепчутся только, но, кажется, госпожа Чхве не простая травница вовсе. Кажется, в ней кровь, которая… — Сори осекается, оглядывается. — Не моё это дело. Но её теперь зовут во дворец. Она будет придворной целительницей. И не только, говорят. Большой человек теперь госпожа Чхве.

Я закрываю глаза.

Суён. Из спасаемой в спасительницу. Из безвестной травницы в придворную фигуру, в кровь, что выше многих. Не «при ком-то». Сама по себе. Я переписала её историю и она вышла из неё не невестой принца, которую ведут под руку, а самостоятельной женщиной, которая сама кого хочешь спасёт.

— Хорошо, — шепчу я. — Как хорошо.

— А ещё,агасси … — Сори вдруг суетится, лезет за пазуху. — Молодой господин Ёнсу. Он не мог прийти мал ещё, во дворец не пускают. Но он передал. Велел отдать, как очнётесь.

Она протягивает мне сложенный листок.

Я разворачиваю. Знакомый детский почерк уже твёрже, чем в прошлый раз, увереннее. Несколько строк:

«Старшей сестре.

Ты держала меня, когда было темно. Я держал тебя отсюда, как мог. Молился каждую ночь.

Ты говорила: я здесь. Я тоже всё время говорил: я здесь, нуна. Слышала?

Поправляйся. И возвращайся. Я жду.

Ёнсу.»

Я прижимаю листок к груди.

И плачу тихо, светло. Потому что он жив. Они все живы. Все, кого я полюбила. Я их спасла. Я переписала проклятую историю до самого конца, до последней строки. Никто не погиб. Хварин не казнили. Суён свободна и сильна. Ёнсу здоров. И Хван рядом.

Я победила.

Я победила всё.

И вот тогда в этот самый миг, на вершине счастья, со слезами радости на лице, с детским листком у сердца, я чувствую это впервые.

Связь истончается.

Я не знаю, как иначе назвать. Это как… как когда стоишь на берегу, и волна, отступая, тянет песок из-под твоих ног. Мягко. Неотвратимо. Ты ещё стоишь, но земля под тобой уже уходит.

Я смотрю на свою руку руку Хварин, её длинные пальцы, и на одно мгновение она кажется мне… прозрачной. Не на самом деле. Но внутренне. Как будто я больше не вполне в ней. Как будто я гостья, которая загостилась, и хозяйка дома уже тихо открывает дверь, чтобы её проводить.

— Сори, — говорю я. — Оставь меня ненадолго. Я хочу побыть одна. Позови принца, но не сразу. Через час. Дай мне час.

Сори смотрит на меня встревоженно. Но кивает. Кланяется. Уходит.

И когда дверь за ней закрывается, я остаюсь одна в тихой дворцовой комнате, в тонком дыму благовоний, и впервые позволяю себе прислушаться. По-настоящему. К самой себе. К той, что на дне.