Или может?

— Вам надо идти, — говорю я быстро. — Скоро рассвет. Сори проснётся. Вас не должны видеть.

Он кивает. Поднимается медленно, бережно, придерживая раненую руку. У двери оборачивается.

— Хварин.

— Да?

— Берегите себя, — говорит он. — Я чувствую что-то надвигается. Я не знаю что. Но воздух в столице другой. Тяжёлый. Будьте осторожны. И если будет нужно, если когда-нибудь будет совсем нужно пошлите ко мне. Любым способом. Я приду. Откуда угодно. Сквозь что угодно. Слышите?

— Слышу, — шепчу я.

Он смотрит на меня ещё одно мгновение.

Потом выскальзывает за дверь и растворяется в предрассветной темноте сада.

Я слышу еле слышно, как он перелезает через стену. Уже легче, чем влезал, рана перевязана, кровь остановлена. Потом тихий стук копыт, удаляющийся в сторону дворца.

И тишина.

Я не ложусь до рассвета.

Я сижу у догоревшей свечи, обхватив колени, и смотрю в серое окно. На столике окровавленные тряпицы, миска с розоватой водой, ножницы. Доказательства того, что это было. Что мне не приснилось.

«Я хочу узнать вас настоящую.»

Никто. Никто и никогда не говорил мне таких слов. Ни одному парню в моей прежней жизни не приходило в голову, что во мне есть какая-то «настоящая» я, которую стоит узнавать. Я была, Алина. Переводчица. Своя в доску, удобная, незаметная. А он наследный принц несуществующей страны, человек, написанный сценаристами, гнал лошадь сорок дней и лез через стену с рваной раной, чтобы сказать мне это.

И самое страшное самое непоправимое, что я ему поверила.

Что я хочу, чтобы он приходил.

Что я, кажется, уже не смогу не захочу, его оттолкнуть.

— Алина, — шепчу я в серый рассвет. — Что ты делаешь. Что ты творишь, дура.

Но впервые я говорю это без злости. Почти нежно.

Я заворачиваю окровавленные тряпицы, прячу их, чтобы Сори не увидела. Сворачиваюсь найо . И, проваливаясь наконец в сон, думаю не о двери домой. Не о маме с папой. Не о броши.

Я думаю о том, как он чуть не сказал, Алина.

И о том, что, может быть может быть, в этом мире есть кто-то, кто найдёт меня настоящую, как бы глубоко я ни пряталась.

¹Чоллик (철릭) мужская одежда для верховой езды и военного дела, длинный халат со складками на талии. ²Ванъе почтительное обращение к наследному принцу, «Ваше Высочество».

15 глава

Отец вызывает меня через три дня после возвращения принца.

Уже за полночь. Сори будит меня осторожно, тронув за плечо, со свечой в руке и испуганным лицом.

—Агасси . Простите. Господин ваш отец велел вам прийти. Сейчас же.

Сейчас же. Ночью. Это плохо. Это очень плохо. Отец не вызывает к себе ночью по пустякам. Я знаю это телом телом Хварин, которое уже сжалось, помертвело, приготовилось.

Я одеваюсь. Сори заплетает мне волосы наскоро, дрожащими руками. Я иду по тёмной галерее через три двери туда, где в дальнем крыле горит одинокое окно.

— Войди.

Я вхожу.

Министр Ён сидит за столом, как всегда. Но сегодня что-то изменилось. В комнате жарко натоплено, хотя ночь не холодная. На жаровне тлеют угли. И отец впервые на моей памяти без верхнего халата, в одной нижней рубахе, с распущенными на ночь волосами. Это делает его страшнее. Без официального облачения он не «господин министр». Он просто человек. Хищный, умный, бодрствующий ночью человек.

— Садись, — говорит он.

Я сажусь.

Он смотрит на меня долго. И в его чёрных глазах сегодня что-то, чего я раньше не видела. Какое-то возбуждение. Сдержанное, холодное, но возбуждение. Как у игрока, который выкладывает решающую кость.

— Время пришло, дочь, — говорит он.

— Время,абоним ?

— Король слёг. — Он произносит это ровно, почти буднично. — Сегодня вечером. Слабость, удушье. Лекари говорят может протянуть месяц, может неделю. А наследный принц, едва вернувшись с войны, уже грызётся с придворными за каждый указ. Государство трещит. — Он чуть наклоняется вперёд. — Это и есть та пустота, о которой я тебе говорил. Помнишь? В неё можно упасть. А можно войти.

Я молчу.

— Я вхожу, — говорит он.

И достаёт из-под стола свиток.

Кладёт его на лак между нами. Не разворачивает. Просто кладёт. И смотрит на меня.

— Здесь имена, — говорит он. — Список тех, кто стоит между мной и троном. Тех, кого нужно убрать до того, как умрёт король, и наследник соберёт их вокруг себя. Кого-то отправить в ссылку. Кого-то обвинить. А кого-то тихо. Без шума. Без следа.

У меня холодеют руки.

— Зачем вы говорите это мне,абоним ?

— Потому что некоторых из этого списка, — говорит он, — удобнее убрать женскими руками. Через яд. Через сплетню. Через приглашение на чай, после которого гостья не вернётся домой. Ты теперь вхожа всюду, дочь. Тебе верят. Тебя не подозревают. Ты лучшее оружие, какое у меня есть.

Оружие.

Опять оружие.

— Разверни, — говорит он. — Прочти. Я хочу, чтобы ты знала, с кем нам предстоит работать.

Я протягиваю руку.

Пальцы Хварин, её красивые, длинные пальцы берут свиток. Я разворачиваю его. Медленно. Под взглядом отца.

Иероглифы. Столбцы имён. Чиновники, военные, придворные. Я узнаю некоторые те, кого упоминали в дораме как людей принца. Министр обороны. Глава цензората. Старый учёный, наставник наследника.

Я веду глазами вниз по списку спокойно, как мне кажется, спокойно, и вдруг…

Самое первое имя.

В самом верху.

Я смотрю и не верю.

И ещё раз смотрю.

И комната качается.

Чхве Суён.

Имя моей Суён. Низкорождённой травницы. Девушки, которая всю ночь сбивала жар моему брату. Девушки, от которой пахнет травами. Единственного человека в этом мире, которому я верю до конца.

Первое имя в списке.

Первое.

—Абоним , — говорю я. И сама не узнаю свой голос, он ровный, чужой, далёкий. — Здесь… здесь имя простой девушки. Чхве Суён. Кто она? Почему она первая?

Отец смотрит на меня.

И медленно, очень медленно улыбается.

— А, — говорит он. — Ты заметила. Хорошо. Внимательна.

Он берёт чашу с остывшим чаем. Отпивает. Ставит обратно.

— Эта девица, — говорит он, — носит в себе кровь, которая может всё разрушить. Я давно слежу за ней. Её мать была не той, кем казалась. А сама девица, если о ней узнают нужные люди может стать знаменем. Вокруг неё могут собраться те, кто против меня. Поэтому она первая. Её нужно убрать раньше всех. До того, как она поймёт, кто она. До того, как кто-нибудь ей это скажет.

Он смотрит на меня в упор.

— И, кажется, — добавляет он мягко, — вы с ней дружны. Это удобно. Очень удобно. Подруге легче поднести чашу.

Тишина.

Я слышу, как тлеют угли в жаровне. Как стучит где-то очень далеко ночной сторож со своей колотушкой. Тук. Тук. Тук.

И как колотится оглушительно, на всю комнату, кажется, моё собственное сердце.

Он хочет, чтобы я убила Суён.

Своими руками. Через чашу чая. Через дружбу.

Он положил её имя первым и протянул свиток мне, своему «оружию», потому что он не знает. Не знает, что я не Хварин. Не знает, что Суён моя сестра. Не знает, что я скорее умру, чем налью ей яд.

Или знает?

Я вглядываюсь в его лицо в эти чёрные омуты и не могу понять. Проверяет? Испытывает? Расставляет ловушку? Или действительно верит, что я, его, что я подниму эту чашу без колебаний, как подняла бы настоящая Хварин?

Я не знаю.

И в этом «не знаю» вся моя жизнь сейчас. И жизнь Суён.

Я опускаю глаза на свиток. На имя в самом верху. Заставляю свою руку не дрожать. Заставляю своё лицо не меняться. Заставляю свой голос звучать ровно, холодно, по-хвариновски:

— Я поняла,абоним . Я займусь этим.

Отец смотрит на меня ещё мгновение.

Потом кивает.

— Я знал, что не ошибся в тебе, — говорит он. — Иди. Подумай, как лучше. Времени мало. Я хочу, чтобы её не стало до новолуния.

До новолуния.

Я кланяюсь. Сворачиваю свиток, он разрешает мне забрать его, «выучи имена». Поднимаюсь. Иду к двери на ногах, которые меня не держат.