Он смотрит на меня долго.

— Хорошо, — говорит он тихо. — Завтра. В долину. — И, помолчав, добавляет, и в голосе его страх, который он пытается скрыть: «Что бы ты ни рассказала, я приму. Помнишь? Я обещал. Какой бы ни была правда».

— Помню, — шепчу я.

«Дай бог, чтобы ты сдержал это обещание, — думаю я. — Потому что правда, которую я тебе завтра скажу, страшнее всего, что ты можешь вообразить.»

Той ночью я не сплю.

Я сижу у окна, как когда-то, в первую ночь после броши, целую жизнь назад. Луна за решёткой дворцового окна растущая теперь, почти полная. И я смотрю на неё и считаю по списку, в последний раз по-старому, со страхом:

«Сколько у меня осталось? Неделя? Меньше? Связь рвётся всё быстрее. Я чувствую край близко.

И завтра я скажу ему всё.

И завтра, я узнаю, правда ли любовь сильнее двух миров.

Или это бывает только в сказках. В тех самых, которые я переводила в съёмной квартире, под пледом, не веря ни единому слову.»

¹Инён (인연) судьбоносная связь между людьми, идущая, по поверьям, из прошлых жизней и тянущаяся в будущие; кармическая нить, соединяющая две души через время и расстояние. ²Нуна обращение младшего брата к старшей сестре.

27 глава

Вишни в долине отцвели.

Я знала, что так будет, и всё равно сердце сжимается, когда мы въезжаем в долину и я вижу: голые ветви, молодая зелёная листва, и под деревьями бурый ковёр опавших, истлевших лепестков. Там, где месяц назад было бело-розовое облако и падал снег цветов, теперь просто лето. Просто зелёные деревья у быстрого ручья.

«Как мы, — думаю я. — Расцвели и осыпались. Слишком быстро. Не успели.»

Мы спешиваемся. И Хван расстилает ту же ткань на той же траве, под тем же самым большим деревом, у которого месяц назад он сказал мне «я люблю вас», а я впервые не оттолкнула.

Мы садимся.

Ручей шумит. Поёт птица. Всё, как тогда. И всё иначе.

— Ты обещала рассказать, — говорит он тихо. — Я слушаю. Я готов.

Я делаю вдох.

И, как когда-то Суён, в её комнатке, пахнущей травами, я начинаю с самого первого, самого невозможного слова.

— Я не Хварин, — говорю я.

Он не двигается. Только смотрит внимательно, не перебивая.

— Меня зовут Алина, — продолжаю я. — Я родилась не в этой стране. Не в этом времени. Не в этом мире. Я пришла из другого мира, И Хван. Из мира, который наступит через много веков после твоего. Где ездят повозки без лошадей, где голоса летят по воздуху за тысячи ли, где женщины свободны и сами выбирают свою жизнь. Я жила там двадцать три года. У меня там мать, отец, дом, имя, и совсем, совсем другое лицо.

Я смотрю на него. Он молчит. Слушает.

— А однажды ночью, — говорю я, — я уснула в своей постели, в своём мире, в своём теле. А проснулась здесь. В теле Хварин. В её жизни. Я не знаю как. Не знаю почему. Я просто открыла глаза и стала ею. Девушкой, которой я никогда не была. В мире, которого, как я думала, не существует.

Я рассказываю ему всё.

Про дораму осторожно, объясняя здешними словами: историю, которую рассказывали в движущихся картинах, историю про этот дворец, про него, про министра Ёна, про злую дочь Хварин и низкорождённую Суён. Про то, что я знала этот мир ещё до того, как в него попала. Что я знала, что он полюбит Суён. Что я знала, что Хварин казнят. Что я плакала над этой казнью в моём мире, в моей постели, а наутро проснулась в теле той, чью смерть оплакивала.

Про то, как я пыталась всё переписать. Спасти Суён вместо того, чтобы погубить. Согреть Ёнсу. Остановить переворот. Не дать никому погибнуть. Сломать проклятую историю.

И про то, что теперь.

Про Хон Чжиа. Про правило песочных часов. Про то, что попасть сюда могут многие, а вернуться только один. Про спящую Хварин, которая проснулась на эшафоте и спасла меня. И про то, что теперь, когда хозяйка тела вернулась, я ухожу. Меня вытесняет. Связь истончается с каждым днём.

— Вот почему я холодная, — говорю я тихо. — Вот почему бледная. Вот почему таю. Это не болезнь, И Хван. Это, я ухожу. Меня уносит обратно, в мой мир. А здесь, в этом теле, останется она. Настоящая Хварин. Девушка, чьё лицо ты знаешь. Но это будет не я.

Я замолкаю.

Ручей шумит. Птица поёт. И тишина.

Я не смотрю на него. Я боюсь смотреть. Я жду сейчас он отшатнётся. Сейчас он встанет и отойдёт. Сейчас он посмотрит на меня как на безумную, как на одержимую, как на бесовское наваждение. И я не виню его заранее. Кто бы поверил в такое? Кто бы не испугался?

— Алина, — говорит он.

Я вздрагиваю.

Потому что он произнёс моё имя. Настоящее. Чужое, непривычное для его языка, но моё. Так же, как когда-то Суён. Так же, как он сам почти, чуть не произнёс его той ночью, когда я перевязывала ему рану.

Я поднимаю на него глаза.

И вижу, он не отшатнулся. Он не отодвинулся. Он смотрит на меня близко, прямо, и в его глазах нет ни страха, ни отвращения, ни недоверия.

Есть узнавание.

— Алина, — повторяет он. — Вот, значит, как тебя зовут. Я всё время чувствовал у тебя есть другое имя. Настоящее. То, которое я однажды чуть не сказал вслух, сам не зная откуда. Помнишь? Той ночью, с раной. «Аль…» — сорвалось у меня, и я испугался, и ты испугалась. Это было оно, да? Твоё настоящее имя пробивалось ко мне сквозь всё. Сквозь чужое тело. Сквозь чужое имя. Сквозь два мира.

Я не могу говорить. Я только киваю. И плачу.

— Я знал, — говорит он тихо. — Не разумом разумом такое не знают. Сердцем. С самого банкета я знал, что женщина под именем Хварин, это кто-то другой. Кто-то, кого я никогда не встречал и кого ждал всю жизнь. Я не понимал, как это возможно. Я думал болезнь изменила её, потрясение, тайна. А оказалось проще и невозможнее. Это была не изменившаяся Хварин. Это была, ты. Чужая душа в знакомом теле. И я полюбил, тебя. Не тело. Не имя. Тебя, Алина. Ту, что внутри. Ту, что пришла из-за грани миров и согрела всё, к чему прикоснулась.

— Ты… ты веришь мне? — выговариваю я сквозь слёзы. — Ты правда веришь? В другой мир, в дораму, в песочные часы во всё это безумие?

— Я верю тебе, — говорит он просто. — А значит, верю и всему остальному. — Он берёт моё лицо в ладони тёплые, сильные, бережные и стирает слёзы большими пальцами. — Алина. Послушай меня. Я не отшатнусь. Никогда. Ты столько недель боялась мне сказать думала, я тебя отвергну, испугаюсь, прогоню. А я, я только сильнее тебя люблю. Потому что теперь я знаю, ты настоящая. Вся. До самого дна. И всё, что я в тебе полюбил, — оно настоящее. Не чужое. Не наваждение. Ты.

Я обнимаю его изо всех сил, какие ещё остались в этом тающем теле, и плачу ему в плечо, и он держит меня, гладит по волосам, шепчет что-то тихое, бессловесное, как держат самое хрупкое на свете.

А потом, когда я немного затихаю, он отстраняется. Не отпуская, держа меня за плечи на расстоянии вытянутой руки, всматривается в моё лицо так, будто видит его впервые.

— Расскажи мне, — говорит он тихо. — О себе. О настоящей. Не о Хварин о тебе, об Алине. Какая ты там, у себя? Чем живёшь? Кого любишь? Я хочу знать всё. Раз уж ты настоящая, дай мне узнать тебя настоящую. Как я и просил с самого начала.

И я рассказываю.

Странно об этом я не рассказывала даже Суён. Про мою обычную, ничем не примечательную жизнь. Про тесную съёмную квартиру, где зимой дует из окон. Про работу, я перевожу для людей слова с одного языка на другой, чтобы они понимали друг друга через границы; и я не говорю ему, что переводила именно ту историю, в которой он жил, это было бы слишком жестоко. Про маму, у которой вечно мёрзнут руки, как у меня сейчас, и которая печёт яблочный пирог с корицей. Про папу в дурацком клетчатом халате, который фальшиво подпевает радио. Про то, что я часто бывала одна. Что мечтала о чём-то большом, ярком, настоящем, а жизнь шла тихая, мелкая, будто ненастоящая. Что я пряталась в чужие истории, потому что своя казалась мне пресной.

— И вот, — говорю я, и сама удивляюсь горькой усмешке в своём голосе, — я так хотела попасть в большую, яркую, настоящую жизнь, что попала. Сюда. В этот мир. И знаешь, что я тут поняла? Что моя «пресная» жизнь мама с пирогом, папа с радио, тесная квартира, это и было настоящее. Только я не умела это видеть. Мне понадобилось потерять весь мой мир, чтобы понять, как я его люблю.