— Слышала, — говорю я, гладя его по голове, и сама плачу. — Каждое слово слышала,тонсэн . Ты держал меня. Ты меня вытащил.

Я провожу с ним целый день. Мы запускаем бумажного змея во дворе кривого, самодельного, которого он мастерил «для тебя, когда вернёшься». Мы едим сладкие рисовые шарики, перепачкавшись оба. Я рассказываю ему сказки мои, из другого мира, переделанные на здешний лад: про девочку с красной шапочкой, про спящую царевну, про гадкого утёнка, который оказался лебедем. Он слушает, раскрыв рот, и говорит, что таких сказок никогда не слышал, и откуда я их знаю, и я говорю «приснились», и это почти правда.

А вечером, когда он засыпает на полуслове, прижавшись ко мне, я долго сижу рядом и смотрю на его лицо. Запоминаю. Каждую чёрточку. Родинку у виска. То, как он во сне хмурится и разглаживается. То, как держит меня за рукав даже во сне, чтобы не ушла.

«Я уйду, — думаю я. — Скоро уйду, и ты проснёшься, а рядом будет она настоящая Хварин. И она будет любить тебя, я знаю, она будет, она хорошая, я её чувствовала. Но это буду не я. И ты не поймёшь, почему сестра вдруг стала немного другой. Будешь думать повзрослела. Изменилась после темницы. А меня, меня ты не вспомнишь, потому что ты и не знал, что я была. Ты всё время думал, что я, это она.»

Эта мысль самая горькая из всех. Что я уйду, не оставив следа. Что никто из них, кроме Суён, даже не узнает, что я была. Что я просто растворюсь, а на моём месте останется та, кем меня все считали.

Я наклоняюсь и целую спящего Ёнсу в лоб.

— Я была, — шепчу я ему, так тихо, что и сама едва слышу. — Что бы ни было дальше, я была,тонсэн . И я любила тебя по-настоящему. Помни это даже если не будешь знать, что помнишь.

С Сори прощаться труднее всего без слов.

Потому что ей я не могу сказать правду. Она не поймёт, она простая, добрая, верная Сори, для неё «другие миры» и «чужие души» сродни бесовщине, от которой надо бежать к шаману. И я не говорю. Я просто провожу с ней время. Позволяю ей расчёсывать мне волосы по вечерам, как она любит. Расспрашиваю её о её жизни впервые по-настоящему: откуда она, есть ли у неё родные, о чём она мечтает. Оказывается, у неё есть мечта скопить денег и открыть маленькую лавку, торговать тканями. Я запоминаю. И в один из дней тайно отдаю ей почти все деньги, что у меня есть, зашитые когда-то в пояс.

—Агасси , что вы, я не могу…

— Можешь, — говорю я. — Это тебе. На лавку. На мечту. Считай за всё, что ты для меня сделала. За то, что стерегла мою дверь, когда я уходила к нему. За то, что верила в меня, когда никто не верил. Бери, Сори. И будь счастлива. Обещай мне.

Она плачет. Берёт. Обещает.

И не знает, что это прощальный подарок.

Впервые истончение становится по-настоящему ощутимым на пятый день.

Я сижу с Суён в дворцовом саду у того самого пруда с лотосами. Мы не говорим о важном; мы нарочно говорим о пустяках о травах, о придворных сплетнях, о том, какой шёлк ей теперь полагается по новому положению и как ей в нём неловко. Мы смеёмся. Это один из тех редких часов, что я краду у судьбы, просто быть рядом, просто болтать, будто впереди ещё годы.

И вдруг посреди фразы мир мерцает.

Я не могу описать иначе. На одно мгновение на долю мгновения всё вокруг становится… ненастоящим. Полупрозрачным. Будто нарисованным на тонкой бумаге, сквозь которую просвечивает что-то другое. Голос Суён доносится словно издалека, со дна колодца. Я протягиваю руку к чаше с водой на каменном столике и моя ладонь на миг проходит сквозь неё. Сквозь камень, сквозь глину, как сквозь дым. Я не чувствую чаши. Её для меня будто нет. Или меня, будто нет для неё.

А потом так же внезапно всё возвращается. Мир снова плотный, цветной, настоящий. Чаша твёрдая под пальцами. Голос Суён рядом.

— …и вот тогда я ей сказала… Алина? — Суён обрывается, всматривается в моё лицо. — Алина, что с тобой? Ты вся побелела. И ты… — она хватает меня за руку, и я вижу, как меняется её лицо, — Алина, у тебя рука. Она на миг стала… я видела сквозь неё. Я видела сквозь твою руку траву.

— Это началось, — тихо говорю я. — Истончение. Грань тянет меня. Всё сильнее. Я… я наполовину уже не здесь, Сун. Мир иногда становится прозрачным. И я для него тоже.

Суён сжимает мою руку крепко, будто хочет удержать, не дать просочиться сквозь пальцы судьбы.

— Сколько? — шепчет она. — Сколько у тебя осталось?

— Не знаю. Эти провалы будут чаще. Дольше. А потом в один из них я не вернусь. Уйду насовсем. Думаю несколько дней. Может, неделя.

Мы сидим у пруда, держась за руки, и молчим. Лотосы покачиваются на воде. Стрекоза садится на лист и я смотрю на неё и думаю: запомнить. Запомнить эту стрекозу, этот пруд, эту руку сестры в моей. Всё, что скоро станет недоступным навсегда.

— Знаешь, что самое странное? — говорю я. — Я ведь так хотела домой. Все эти месяцы. Каждую ночь плакала домой, домой. А теперь, когда дом так близко, когда грань уже тянет, — я цепляюсь за каждый камень здесь. За эту стрекозу. За твою руку. За голос Ёнсу. Будто это я отсюда родом, а домой меня выдёргивают силой. Как же так вышло, Сун? Когда чужой мир успел стать домом?

— Тогда же, — тихо говорит Суён, — когда ты успела стать мне сестрой. Незаметно. По капле. Так всегда и врастают не вдруг. А потом отдирать приходится с мясом. — Она смаргивает слёзы. — Но ты иди, Алина. Слышишь? Когда придёт срок не цепляйся, не мучай себя. Иди домой. Тебя там ждёт мать, у которой мёрзнут руки. А мы… мы тебя отпустим с любовью. Это ведь тоже любовь отпустить. Самая трудная.

Я кладу голову ей на плечо. Она свою щёку на мои волосы. И мы сидим так, пока солнце не начинает клониться к стенам дворца, две сестры, ворующие у грани последние тихие часы.

И, он.

И Хвана я вижу каждый день. Он приходит во дворцовые покои, отведённые мне, открыто теперь, не таясь, потому что таиться больше не от кого. Король при смерти; вся власть у вдовствующей королевы, которая ко мне благоволит; а сам И Хван наследник, которому скоро взойти, и его слово уже почти закон.

Мы гуляем по дворцовым садам. Сидим у прудов, в которых цветут лотосы. Говорим обо всём и ни о чём. Он рассказывает мне о том, каким будет его правление, о реформах, о которых мечтал с детства, о том, как облегчит участь простого народа, как откроет школы, как приблизит таких, как Суён, людей по уму, а не по крови. Он рассказывает и глаза у него горят, и я вижу: вот он, тот принц, в которого я влюбилась на экране. Не просто красивый. Не просто добрый. А мечтающий сделать мир лучше. И способный это сделать.

И каждый раз, слушая его, я думаю: «А меня здесь не будет. Я не увижу ни одной из этих школ. Я не доживу здесь до его правления. Я уйду, и всё это случится без меня.»

И ещё я думаю страшное:

«Он строит планы, в которых есть я. Свадьба. Дворец. Дети, может быть. Долгая жизнь рядом. Он не знает, что строит дом из песка. Что я уже наполовину не здесь. Что каждый день связь истончается, и я чувствую это всё сильнее: руки становятся будто чужими, голоса, будто издалека, мир, будто за стеклом.»

Однажды вечером, у пруда с лотосами, он берёт мою руку и вдруг хмурится.

— Ты холодная, — говорит он. — Совсем холодная. И… — он сжимает мои пальцы крепче, всматривается в моё лицо, — ты бледная в последние дни. Прозрачная какая-то. Лекари сказали, ты поправляешься. Но мне кажется наоборот. Будто ты таешь. Будто тебя становится меньше с каждым днём. Хварин. Скажи мне правду. Тебе плохо? Болезнь вернулась?

Я смотрю на него.

И понимаю больше нельзя.

Что я не имею права позволять ему строить дом из песка. Что он заслуживает правду всю, какой бы невозможной она ни была. Что эти дни, которые я хотела потратить на радость, не на горе, они не будут полными, честными, настоящими, пока между нами стоит эта последняя ложь.

— И Хван, — говорю я. И голос у меня дрожит. — Завтра. Отвези меня завтра в ту долину. К горным вишням. Они, наверное, уже отцвели, но это неважно. Я хочу там. Я должна тебе кое-что рассказать. Всё. Всю правду о себе. Ту тайну, которую ты обещал ждать. Время пришло.