— Я знаю, — шепчу я. — Прощай, Хварин. Живи.

— Прощай, Алина. Будь счастлива там.

И её голос истаивает в последний раз, мягко, тепло. До завтра. До той минуты, когда она проснётся в этом теле уже навсегда, а меня в нём уже не будет.

И Хван прощается со своим миром в ту же ночь.

Я не знаю всего, что он сделал в эти три дня, он не говорит, бережёт меня. Но кое-что я знаю. Он был у вдовствующей королевы долго, наедине. Что он ей сказал не знаю. Но наутро по дворцу пополз слух: наследный принц тяжело болен от старых ран, полученных в северном походе; лекари бессильны; принц удалился в горный монастырь, дабы встретить судьбу в молитве и тишине. Регентство переходит к вдовствующей королеве до тех пор, пока не определится новый наследник.

Так исчезают принцы в этом мире. Не умирают на глазах у всех удаляются. В горы. В легенду.

— Страна не останется без хозяина, — говорит он мне той ночью, когда мы стоим у старойпоккот-наму в маноровском саду отцветшей, но живой. — Королева мудра. Реформаторы, которых я расставил, удержат курс. А со временем, я верю поднимется новая опора двора. — Он чуть улыбается. — Я думаю о госпоже Чхве. В ней кровь, которую скоро признают. И в ней сила, которой нет у многих мужчин. Может быть, не я войду в историю этого мира. Может быть, она. И это, пожалуй, будет даже лучше.

— Ты не жалеешь? — спрашиваю я. — Совсем? Трон, страна, история всё, чем ты мог стать?

Он берёт мои руки.

— Я мог стать великим государем, — говорит он. — Может быть. И умереть стариком на троне, окружённым теми, кто кланяется не мне, а креслу. Или, я могу прожить обычную жизнь, в обычном мире, с женщиной, ради которой стоит дышать. И знаешь что, Алина? Я думал об этом три ночи. И ни одной секунды ни одной, я не пожалел о выборе. Трон, это то, чем я родился. А ты то, что я выбрал. И выбранное дороже данного. Всегда.

Я обнимаю его. Под старой вишней. Под полной луной.

— Тогда идём домой, — шепчу я. — В мой. Который станет нашим.

Полночь полнолуния.

Хон Чжиа приходит, как обещала. В полном облачении шаманки, но без маски; маска ей больше не нужна, она больше не прячется. Она расставляет в моей старой комнате свечи двенадцать, кругом. Чертит на полу знаки углём, киноварью, чем-то ещё, тёмным. В центре круга кладёт серебряную брошь-хризантему мой якорь, мою дверь, знак, с которого всё началось.

Полная луна льётся в окно белая, огромная, ближе, чем когда-либо.

— Встаньте в круг, — говорит Хон Чжиа. — Ты, девочка, — в центр, к броши. Ты, принц, — рядом с ней, держи её за руку и не отпускай, что бы ни было. Я снаружи круга, я ведущая, я остаюсь до конца, чтобы провести вас. Когда грань раскроется будет страшно. Будет тянуть, рвать, гасить. Не сопротивляйтесь, но и не отпускайте друг друга. Держитесь. Грань выберет каждому его дверь. Тебе, девочка, — домой. Мне домой. Тебе, принц, — следом за ней, целиком, какой ты есть. Всё уже решено. Нужно только пройти.

Мы встаём. Я в центре, у броши. И Хван рядом, его рука в моей, тёплая, крепкая.

— Готовы? — спрашивает Хон Чжиа.

Я смотрю на И Хвана. Он на меня.

— Готовы, — говорим мы вместе.

И Хон Чжиа начинает.

Я не могу описать обряд словами ни одного из моих миров.

Это звук низкий, гортанный распев, от которого дрожит воздух. Это движение, Хон Чжиа кружит вокруг нас, и свечи гнутся, хотя нет ветра. Это запах травы, дым, что-то древнее, тёмное, забытое. И это нарастающее ощущение грани. Той самой. Раскрывающейся.

Брошь в центре круга начинает светиться. Серебряная хризантема, она наливается холодным, лунным светом, ярче и ярче, и от неё по полу, по знакам, по кругу свеч бежит сияние.

И, я чувствую, как меня начинает тянуть.

Не вырывать, как тогда, на площади, насильно, рвано. А звать. Мягко, неотвратимо, домой. Через макушку, через грудь, через корни всего, что я есть. Грань раскрывается подо мной, но на этот раз не в ничто. В дорогу. В дверь. Домой.

— Держись! — кричит И Хван сквозь нарастающий гул, сжимая мою руку. — Алина! Я держу тебя! Не отпускай!

— Не отпущу! — кричу я. — Никогда!

Свет от броши заливает всё. Комната исчезает. Манор исчезает. Луна, свечи, знаки всё растворяется в холодном лунном сиянии. Остаёмся только мы, я и он, рука в руке, в центре раскрывшейся грани.

И на одно мгновение последнее мгновение в этом мире, я вижу их.

Всех.

Будто грань показывает мне их на прощание. Ёнсу спящего, улыбающегося во сне, держащего за рукав ту, что завтра станет ему сестрой навсегда. Суён стоящую у окна своих покоев, прижимающую к груди нефритовую подвеску, шепчущую мне вслед: «Прощай, сестра». Сори спящую в людской, с зажатым в кулаке мешочком денег, видящую во сне свою лавку. Хварин где-то глубоко, просыпающуюся, открывающую глаза в своём теле впервые за месяцы по-настоящему свои.

И, этот мир. Весь. Дворцы и сады, цветущие вишни и горные долины, луну над храмом Понвонса, ручей, у которого он сказал «я люблю вас». Весь этот мир, в который я так хотела попасть и который полюбила и который теперь отпускаю.

— Прощай, — шепчу я ему. Всему. — Спасибо. Я была счастлива здесь. По-настоящему. Прощай.

А потом свет становится нестерпимым.

Грань раскрывается до конца.

И меня уносит домой, и его руку в моей, и где-то рядом, я чувствую, уносит Хон Чжиа к её дочери, наконец, после восьми лет, и нас всех троих несёт через грань, через миры, через всё,…

и последнее, что я помню, это его рука в моей.

Крепкая. Тёплая. Не отпускающая.

«Я держу тебя.»

«Не отпускай.»

«Никогда.»

И темнота.

¹Киноварь (주사,чуса ) красный минерал, использовался в шаманских и даосских обрядах для начертания защитных и призывающих знаков. ²Поккот-наму (벚꽃나무) вишнёвое дерево.

30 глава

Я просыпаюсь от звонка будильника.

Обычного будильника. Дешёвого. С мелодией, которую я ненавижу уже три года и всё не соберусь поменять.

Я лежу не двигаясь, с закрытыми глазами и слушаю.

Гудит холодильник за стеной. Где-то наверху сосед двигает что-то. За окном машина, ещё машина, далёкий гудок. Пахнет моей подушкой, моим стиральным порошком, чуть-чуть вчерашним кофе из кружки на столе.

Мой мир…

Я дома.

Я открываю глаза медленно, боясь, что всё исчезнет, и вижу свой потолок. Трещину в углу, которую обещала заделать. Плакат на стене. Гирлянду, которую забыла снять после Нового года. Ноутбук на столе открытый, с тёмным экраном.

Я поднимаю руку.

И смотрю на неё.

Это моя рука. Моя. Не длинные ухоженные пальцы Хварин, а мои: коротко стриженные ногти, чернильное пятнышко у основания указательного, маленький шрам на костяшке от велосипеда в десять лет. Моя рука. Моё тело. Я снова я.

Я сажусь. Голова кружится. Я подхожу к зеркалу на дверце шкафа на ватных, подгибающихся ногах и смотрю.

И вижу себя.

Алину. Своё лицо. Круглое, веснушчатое, обыкновенное, родное. Не красавицу Хварин, а себя. Со спутанными после сна волосами, с заспанными глазами, в растянутой футболке, в которой сплю.

Я смотрю на это лицо и плачу. И смеюсь. Одновременно. Трогаю свои щёки, свой нос, свои веснушки мои, мои, мои.

— Я дома, — шепчу я отражению. — Алина. Ты дома…

Сначала я думаю, это был сон.

Долгий, безумный, невозможно подробный сон. Дорама, в которую я провалилась, переутомившись над просмотром и после перевода. Бывает же снится целая жизнь, а проходит всего одна ночь…

Я проверяю телефон. Дата следующее утро после того вечера, когда я плакала над финалом «Лунных хризантем». Прошла одна ночь. Одна. А я прожила целую жизнь. Месяцы. Темницу, любовь, эшафот, прощание.

«Сон, — думаю я. — Конечно, сон. Что же ещё.»

И тут я тянусь поправить футболку и нащупываю под ней, у самого сердца, что-то.

Маленький полотняный мешочек.

Я замираю.

Я достаю его дрожащими пальцами. Развязываю. Внутри сушёные травы. Тёмные, ломкие, незнакомого, горьковатого, пряного запаха. Не из моего мира. Я знаю все аптечные сборы, я столько их перепробовала от бессонницы. Это не отсюда.