И Хван слушает не перебивая, впитывая каждое слово. И когда я заканчиваю, он долго молчит.

— Знаешь, что я слышу в твоём рассказе? — говорит он наконец. — Не пресную жизнь. Я слышу дом. Тёплый дом, где мать печёт хлеб, а отец поёт, пусть и фальшиво. У меня такого не было, Алина. Я рос во дворце, где мать-королеву я почти не помню, где каждый кланялся мне и каждый мог предать, где «семья» — это слово из договоров о престолонаследии. Я всю жизнь завидовал сам не зная чему. А теперь знаю. Вот этому. Мёрзнущим маминым рукам. Фальшивой песне. Пирогу, который пекут не по церемониалу, а просто потому, что любят. — Он берёт мою холодную ладонь, согревает в своих. — Ты говоришь пряталась в чужие истории, потому что своя казалась пресной. А я всю жизнь правил, воевал, интриговал, потому что у меня не было своей, простой, тёплой. Может, поэтому мы и нашли друг друга, ты и я. Через два мира. Каждый искал то, что было у другого.

Я смотрю на него и у меня щемит сердце.

— Там не будет дворцов, — тихо говорю я. — Я уже говорила. Но и того тёплого дома у меня его толком нет. Есть тесная квартира. Есть родители за городом. Есть одиночество, в котором я прожила годы.

— Значит, — говорит И Хван просто, — мы построим его сами. Тёплый дом. Я умею мало что из твоего мира, но я быстро учусь, и я не боюсь труда. Я научусь печь твой хлеб. Я буду фальшиво петь по утрам, обещаю, у меня прескверный слух, тебе понравится. Я не знаю, кем я буду в твоём мире никем, чужаком, человеком без бумаг и без прошлого. Но я знаю, кем я буду для тебя. Тем, кто рядом. Тем, кто согревает твои холодные руки. Тем, кто говорит «я здесь». Этого я умею. Этому меня научила ты.

Я не выдерживаю снова обнимаю его, прячу лицо у него на груди.

— Ты понимаешь, что отказываешься от всего, — шепчу я. — От трона. От истории. От того, чтобы быть кем-то великим. Ради тесной квартиры и фальшивых песен.

— Я не отказываюсь, — говорит он мне в волосы. — Я выбираю. Я всю жизнь был «кем-то великим» — и был при этом бесконечно одинок. А теперь я выбираю быть никем рядом с тобой. И впервые в жизни мне не страшно. Понимаешь? Впервые за всё моё существование, мне совсем, совсем не страшно.

А потом, когда я наконец затихаю окончательно, он отстраняет меня. Берёт за плечи. Смотрит в глаза. И лицо у него твёрдое, решительное, то самое, с каким он въезжал на площадь сквозь хаос мятежа.

— А теперь, — говорит он, — скажи мне последнее. Самое главное. Можно ли это остановить? Можно ли, чтобы ты не уходила? Чтобы осталась? Здесь. Со мной.

Я качаю головой.

— Нет, — говорю я. — Хварин проснулась. Это её тело. Двоим в нём не быть. Я ухожу, это уже не остановить. Связь рвётся, я чувствую. Самое большее несколько дней.

— Тогда, — говорит он, и в его глазах загорается что-то отчаянное, безумное, светлое, — тогда я пойду с тобой.

Я цепенею.

— Что?

— Я пойду с тобой, — повторяет он. — В твой мир. За грань. Куда угодно. Если ты не можешь остаться здесь, я уйду туда, с тобой. Ты сказала попасть в этот мир могут многие. Значит, и из него можно выйти. Значит, есть дверь и в обратную сторону. Алина. Я отрекался от престола ради тебя помнишь? Под этими самыми вишнями. Так вот престол был малой ценой. Я отрекусь от целого мира. От своего имени, от своей истории, от всего, что я есть, — чтобы быть с тобой. Только покажи мне дверь. Только скажи, что это возможно. И я пойду. Не раздумывая. Хоть сейчас.

Я смотрю на него.

И не знаю плакать мне или смеяться, ужасаться или ликовать.

Потому что это невозможно. Это безумие. Это против всех правил, против песочных часов, против самой грани.

И потому что может быть где-то в глубине этой невозможности есть тот самый третий путь, который я искала с того утра в храме Понвонса. Путь, которого, как я думала, нет.

— Я не знаю, можно ли, — шепчу я. — Я не знаю правил настолько. Но есть одна, кто знает. Кто прожил здесь восемь лет, изучая грань. Кто владеет обрядами перехода.

— Кто? — спрашивает он.

— Хон Чжиа, — говорю я. — Женщина, которая хотела меня уничтожить. Шаманка. Вторая, как я. Единственная во всём мире, кто знает, как открываются двери между мирами.

И Хван молчит секунду.

Потом встаёт. Подаёт мне руку.

— Тогда едем к ней, — говорит он. — Сейчас же. У нас мало дней, ты сама сказала. Едем к ней и узнаем, есть ли третий путь. А если есть заплатим любую цену. Слышишь, Алина? Любую. Я не отдам тебя грани. Я уже один раз вырвал тебя с эшафота. Вырву и из-под двух миров.

Я беру его руку.

Тёплую. Сильную. Живую.

И встаю на тающих ногах, в тающем теле, под отцветшими вишнями, но впервые за все эти дни во мне поднимается не горе.

Надежда.

Маленькая. Безумная. Невозможная.

Но моя.

¹Грань в шаманском мировоззрении граница между мирами живых, мёртвых и духов; здесь между мирами Алины и И Хвана.

28 глава

Хон Чжиа живёт за городом, в маленьком доме у подножия той же горы, где стоит храм Понвонса.

Мы находим её под вечер. Она сидит на пороге без маски, простоволосая, в серой одежде, и смотрит на закат, и не оборачивается, когда мы подходим. Будто ждала.

— Я знала, что ты придёшь, — говорит она, глядя на солнце. — Я чувствую тебя, девочка. Чувствую, как ты истончаешься. Дни твои сочтены, ты уходишь домой, и грань сама тебя выносит. Тебе незачем было приходить ко мне. Ты победила и так. Ты возвращаешься. А я остаюсь. Опять. Одна. Ещё на восемь лет. Или навсегда.

И тут она оборачивается и видит И Хвана.

И застывает.

— Зачем ты привела принца? — спрашивает она резко, поднимаясь. — Это безумие. Ему нельзя знать про грань, про миры, про…

— Он уже знает, — говорю я. — Всё. Я ему рассказала. И он… — я беру И Хвана за руку, — он хочет уйти со мной. В мой мир. За грань. Мы пришли спросить возможно ли это.

Хон Чжиа смотрит на нас.

Долго. Молча. Переводя взгляд с меня на него и обратно. И на лице её целая буря: недоверие, насмешка, потом что-то вроде боли.

— Войдите, — говорит она наконец. — Это не разговор для порога.

В её доме голо и чисто. Травы, свитки, шаманские бубны на стене, маленький алтарь с догоревшими свечами. Мы садимся. Она ставит перед нами по чаше воды не чая, воды, и долго молчит, собираясь с мыслями.

— Слушайте, — говорит она наконец. — Я скажу вам, как устроена грань. То, что я поняла за восемь лет. И вы поймёте сами, возможно ли то, чего вы хотите.

Она чертит пальцем на пыльном полу две черты, две стороны.

— Есть два мира. Твой, девочка, — она ставит точку с одной стороны, — и наш, — точка с другой. А между ними грань. И грань эта держит равновесие. Всегда. Это её закон. Сколько ушло столько и пришло. Сколько здесь чужих душ из того мира столько мест пустует там, откуда они пришли.

Она смотрит на меня.

— Сейчас нас здесь двое. Ты и я. Две души из того мира здесь, в этом. И там, в том мире, — два пустующих места. Твоё тело, девочка, — оно ждёт тебя. Спит. Не стареет. Хранимое гранью, пока душа не вернётся. И моё тоже. Я бросила его восемь лет назад. Оно лежит где-то там, в моём мире, в забытьи, и моя дочь, наверное, сидит рядом и не понимает, почему мать не просыпается.

Голос её дрогнул. Впервые. Она справляется.

— Когда Хварин проснулась, — продолжает она, — грань качнулась. Хозяйка вернулась в своё тело, а ты, девочка, стала лишней. И грань выносит тебя домой, в твоё ждущее тело. Это уже не остановить. Через несколько дней ты проснёшься в своём мире, в своей постели, и всё это покажется тебе сном. Ты вернёшься. Одна.

— А вы? — спрашиваю я.

— А я останусь, — говорит Хон Чжиа глухо. — Потому что грань пропускает по одному. Ты уйдёшь равновесие восстановится: одна чужая душа здесь, одно пустое тело там. Грань успокоится. И дверь закроется. И я снова застряну может, ещё на восемь лет, пока не явится новый гость из-за грани, с которым можно будет поменяться. А может навсегда. — Она усмехается горько. — Вот моя награда за то, что я тебя не убила, девочка. Ты уйдёшь домой. А я нет. Если бы я вытолкнула тебя тогда, в темнице, силой, — домой ушла бы я. А я дала тебе фору. И проиграла.