Она ничего не понимает.

Я тоже не очень. Я делаю всё на ходу. Я отстёгиваю свой шёлковый платок, который Сори утром заткнула мне вчогори по этикету, и протягиваю его Суён.

— Возьмите, — говорю я. — Вытереть. Простите. И этот платок оставьте себе, в знак моего извинения.

— Госпожа Ён, — она шепчет, — это всё пустяк. Это вы… вы испортили свою чхима…

— Чхима, это шёлк, его можно постирать, — говорю я. И зачем-то улыбаюсь. — А вы гостья. Я не могу позволить, чтобы я как хозяйка дома Ёнов запятнала ваш приём у королевы. Прошу, возьмите платок.

Она берёт. Дрожащими пальцами.

Я поднимаюсь с колена. Поворачиваюсь к королеве на возвышении. Низко кланяюсь.

—Мама , простите меня за неуклюжесть. Я нарушила покой.

Вдовствующая королева смотрит на меня. Долго. С каким-то странным выражением, будто заново меня узнаёт. Потом коротко кивает.

— Ничего страшного, госпожа Ён. Сядьте. Пусть слуги приведут вас в порядок.

Я кланяюсь снова. Возвращаюсь к своему столику. Опускаюсь на колени. Слуги действительно подскакивают, начинают промокать мою чхима белыми салфетками. Я смотрю в пол.

И вот тогда, тогда я чувствую взгляд.

Тяжёлый, как камень.

Я поднимаю глаза.

Он стоит у боковой двери. Он не вошёл в зал, остановился на пороге. Высокий. В тёмно-синем парадном гонрёнпо, с золотой вышивкой на груди. Лицо острое, бледное, в тёмных глазах горит бешенный огонь. Молодой старше меня лет на пять-шесть. Под чёрной шляпойиккван¹ ⁰ гладко зачёсанные чёрные волосы.

И Хван.

Наследный принц.

И он смотрит на меня.

Не на Суён, которая всё ещё неодуменно смотрит на меня. Не на королеву на троне. Не на министра-отца где-то в зале. На меня.

И в его глазах, я никогда такого выражения в дораме не видела, изумление. Чистое, изумление. Будто он только что увидел что-то, чего не ожидал увидеть никогда.

Я отвожу глаза.

Сердце колотится, но не от страха. От чего-то другого. От чего-то, чего я не понимаю и не хочу понимать…

___

¹Миёкгук — традиционный корейский суп из бурых водорослей, который едят на дни рождения и в особые дни. ²Кореым — длинная декоративная лента начогори , которой блуза завязывается на боку. ³Хангыль — корейский алфавит, созданный в XV веке. В описываемое время был ещё не повсеместен, образованные люди писали на ханча (китайских иероглифах). ⁴Мама — обращение к высокопоставленной женщине во дворце (королеве, вдовствующей королеве, наложнице высшего ранга). ⁵Гат — традиционная мужская шляпа из конского волоса с широкими полями. ⁶Чомо — тётя по отцу. ⁷Омиджа-чха — корейский чай из ягод лимонника, имеёт красновато-янтарный цвет. ⁸Гонрёнпо — парадная одежда наследного принца, обычно синего или красного цвета с золотой вышивкой. ⁹Ванъе — обращение к наследному принцу, «Ваше Высочество». ¹⁰Иккван — головной убор наследного принца, разновидность гата с особыми лентами.

3 глава

Когда меня везут обратно в манор Ёнов, начинается дождь.

Он стучит по крыше носилок, по черепичным крышам, по плечам носильщиков. Я отодвигаю занавеску и смотрю, как капли расползаются тёмными пятнами по серому камню улиц. Сеул пахнет иначе под дождём не пылью, а мокрой землёй и древесным дымом.

Я ничего не чувствую.

Точнее чувствую слишком много. Так много, что внутри становится тихо.

Я не пролила чай.

Я нарушила сюжет. В первой же сцене. И, он. И Хван. Он смотрел на меня. Не на Суён. На меня…

Это плохо.

Это очень плохо.

В моей голове крутятся куски сюжета, как испорченная киноплёнка. Если он не влюбится в Суён в этой сцене, что будет в третьей серии? В третьей серии Суён случайно встречает принца в чайном павильоне, и он узнаёт её, её платочек, который она оставила, её испуганные глаза… Канон строится на этом первом, неудачном для Хварин, эпизоде. А я его сломала.

Я не злодейка. Я не унизила её. Я разлила чай на себя. Я подарила Суён платок. Я извинилась перед королевой…

И теперь сценарий должен идти по-другому. И я не знаю, как.

— Агасси, — слышу я голос Сори снаружи, сквозь стук дождя. — Мы дома.

Носилки опускают. Я выхожу.

Манор Ёнов большой. Я этого утром не заметила, потому что мне было не до того. Сейчас я вижу двор за двором, павильон за павильоном. Главное здание с приёмной залой. Жилые постройки. Сад с прудом. Каменный мостик. Беседка для чаепитий. Я где-то читала, что у министров эпохи Чосон были такие дома на тридцать-сорок комнат, с десятками слуг.

Сори ведёт меня внутрь.

— Госпожа, господин ваш отец вернулся раньше вас, — говорит она тихо. — Он велел, чтобы вы пришли к нему, как только вернётесь.

Я останавливаюсь посреди двора.

Дождь капает мне на причёску, на воротник, на испорченную чхима. Я не двигаюсь.

— Что? — спрашиваю.

— Господин ваш отец, агасси, — повторяет Сори. — Велел, чтобы вы пришли к нему.

Ён Санмин. Министр.

Он узнал. Конечно, узнал. Он был на банкете. Видел всё.

Я закрываю глаза на секунду.

— Хорошо, — говорю. — Идём.

Я не должна показывать страх. Я не должна показывать, что я не Хварин. Хварин боялась отца, но никогда, никогда не признавалась в этом никому, кроме себя. У неё была в этом гордость. Я попробую так же.

Я не справлюсь. Я знаю, что не справлюсь. Но мне больше ничего и не остаётся.

Кабинет министра Ёна в главном здании, в дальнем крыле, за тремя дверями. Сори оставляет меня у последней. Кланяется. Уходит почти бегом, будто боится остаться слишком близко.

Я стою у двери. Слышу шорох изнутри кто-то перекладывает бумаги.

— Войди, — говорит низкий мужской голос.

Я открываю дверь.

Комната длинная, с низким потолком, с книжными полками от пола до балок. На полках свитки, переплетённые шёлковыми лентами. На полу мягкий тёмно-синий ковёр. У дальней стены, перед окном, на низком возвышении, за низким лаковым столом сидит он.

Я узнаю его сразу. Хотя в дораме его играл шестидесятилетний актёр с лысиной, а этот старше пятидесяти, с волосами, ещё чёрными, тронутыми сединой только на висках. Длинное узкое лицо. Тонкие губы. И глаза.

Глаза…

Я никогда в жизни не видела таких глаз. Не у актёра. Не на улице. Не во снах. Эти глаза, как два чёрных омута. Глубокие. Холодные. Совершенно спокойные.

И они смотрят на меня.

— Дочь, — говорит он. Голос низкий, ровный, почти ласковый. — Подойди.

Я подхожу. Делаю шаги, как лунатик. Останавливаюсь в трёх шагах от стола. Опускаюсь на колени не из почтения, а потому, что у меня ноги начинают подгибаться.

— Ниже, — говорит он.

Я кланяюсь. Лбом до пола.

—Абоним ¹, — говорю я. Глухо, в ковёр.

— Подними голову.

Я поднимаю. Смотрю в эти чёрные омуты.

Он молчит. Долго. Изучает моё лицо. Я не отвожу глаз, я знаю, в дораме Хварин никогда не отводила глаз. Это была единственная её защита.

Внутри у меня всё сковывает от страха.

— На банкете сегодня, — говорит он наконец, — произошло нечто странное…

Я молчу.

— Ты пролила чай на свою одежду. Подарила свой платок безродной девице из какого-то провинциального уезда. И кланялась перед королевой так, словно ты в чём-то провинилась.

Он не повышает голоса. Не злится. Говорит ровно, как будто читает вслух доклад.

Это страшнее. Гораздо страшнее, чем крик.

— Объясни, — говорит он.

Я думаю. Быстро. Лихорадочно.

Что бы сказала Хварин? Хварин в каноне боялась отца, но не была дурой. Она бы выкрутилась. Она бы соврала.

— Абоним, — говорю я медленно, — у этой девушки, Чхве Суён есть кровное родство с правящим домом. Через её прабабку. Я не знала этого утром, но услышала шёпотом по пути на банкет кто-то из слуг королевы.

Я не помню, правда это или нет. По канону у Суён действительно была какая-то дальняя кровная связь, это потом сыграет роль. Но открывается это позже. Не во второй серии.

Я лгу с большим запасом и надеюсь, что лгу правдоподобно.