— Хварин, — шепчу я. — Ты здесь? Я знаю, что ты проснулась. На площади. Ты спасла меня. Спасла нас. Я чувствую тебя близко, ближе, чем когда-либо. Ты здесь?

Тишина.

А потом…

я слышу её.

Не на дне. Не во сне. Рядом. Как будто мы две девушки, сидящие в одной комнате, плечом к плечу.

— Я здесь, — говорит Хварин.

Голос тихий, ясный, и до странности похожий на мой собственный внутренний голос, и всё же другой. Её. Спокойный. Усталый. И тёплый.

— Спасибо, — говорит она.

— За что? — шепчу я.

— За всё. — Я чувствую, она улыбается, хотя у улыбки нет лица. — За то, что не дала им меня казнить. За то, что не отдала наше лицо чужой. За Ёнсу, ты согрела его, как я не успела, как боялась, как не умела. За то, что показала всем и мне самой, — что я могла быть другой. Не злодейкой. Не отцовским оружием. А вот такой. Тёплой. Смелой. Любящей. Ты прожила за меня, Алина, лучшую часть моей жизни. Самую лучшую. Ту, которой у меня никогда бы не было.

Я плачу. Молча.

— Хварин…

— Послушай. — Её голос мягкий, но твёрдый. — Ты ведь уже чувствуешь, да? Что мир тебя отпускает. Что земля уходит из-под ног.

— Чувствую, — шепчу я.

— Это потому, что я проснулась, — говорит она. — Понимаешь? Пока я спала, ты была нужна. Телу нужна была душа, чтобы жить, чтобы дышать, чтобы идти. И ты пришла гостьей и заняла пустой дом, и согрела его. Но теперь, я проснулась. Хозяйка дома вернулась. И двоим в одном теле не быть. Кому-то нужно уйти.

Я молчу. Я знаю, что она скажет дальше. Я знаю и не хочу слышать. И хочу. И боюсь.

— И уйти должна не ты, — говорит Хварин тихо. — Уйти домой должна именно ты. Ты ведь хочешь домой, Алина. Я знаю. Я слышала, как ты плакала по ночам про маму, про пирог, про дом. Я всё слышала. Ты тосковала по дому каждый день даже когда полюбила этот мир. А я, я дома. Это мой дом. Моё тело. Моё имя. Мои люди. Мне некуда возвращаться, я уже здесь. А тебе есть куда. И значит уйдёшь ты. А я останусь. Доживу свою жизнь. Ту, которую ты мне вернула.

— Но я не хочу, — вырывается у меня. — Хварин, я… я думала, что хочу домой. Я так хотела домой. А теперь теперь здесь Ёнсу, и Суён, и Сори, и… и И Хван. Я не могу просто исчезнуть. Я не могу их бросить. Я не могу бросить его.

— Знаю, — говорит Хварин нежно. — Знаю, сестра. Любовь не спрашивает, вовремя ли она пришла. Она просто приходит и остаётся. Я это теперь тоже знаю благодаря тебе. Но послушай. У тебя ещё есть время. Немного. Связь истончается не вдруг, это как закат: солнце садится медленно, и ещё долго светло. У тебя есть дни. Может быть, две недели. Попрощайся. Проживи их. Не трать на горе трать на любовь. А когда придёт срок, я приму своё тело обратно, тихо, во сне, без боли. И ты проснёшься дома. В своей постели. Рядом с мамой и папой. Целая. Живая.

Я закрываю лицо руками.

— А он? — шепчу я. — Что будет с ним? С И Хваном? Он любит меня. А останешься, ты. Он проснётся однажды и рядом будет не я. Чужая. С моим лицом. Это… это хуже смерти, Хварин. Для него. Для меня.

Долгое молчание.

— Я не знаю, — говорит Хварин наконец, и впервые в её голосе печаль. — Этого я не знаю, сестра. Я знаю только, что я не смогу быть для него тобой. Я не ты. Я могу прожить мою жизнь, но я не могу прожить твою любовь. Это нечестно ни к нему, ни ко мне, ни к тебе. — Пауза. — Может быть, есть ещё какой-то путь. Может быть, та женщина, Хон Чжиа знает больше. Может быть, за гранью есть вещи, которых не знает никто. Я не знаю, Алина. Я знаю только, что время у тебя ещё есть. Используй его. Найди ответ, если он есть. А если нет попрощайся так, чтобы вам обоим было что вспоминать. Всегда. В любом мире.

Я отнимаю руки от лица. Смотрю в пустоту комнаты туда, где её нет и где она есть.

— Спасибо, — шепчу я. — Хварин. Сестра. За то, что разбудилась. За то, что спасла меня. За то, что отдаёшь мне дорогу домой.

— Это ты отдала мне дорогу к жизни, — говорит она. — Мы квиты. — И я чувствую, она улыбается в последний раз, прежде чем уснуть снова, отступить вглубь, оставить мне эти последние дни. — Иди к нему, Алина. Он ждёт за дверью, я слышу его шаги, он не выдержал, пришёл раньше срока. Иди. Не трать ни минуты. Теперь твоя очередь жить. А скоро будет моя.

Её голос истаивает мягко, тепло, как закатный свет.

И я остаюсь одна.

В тихой комнате. В чужом теле, которое скоро придётся вернуть. С двумя неделями может быть впереди.

И с дверью, за которой шаги.

Его шаги.

Я вытираю слёзы. Выпрямляюсь. И впервые с той страшной площади улыбаюсь.

Потому что Хварин права.

У меня ещё есть время.

И я не потрачу его на горе.

— Войдите, — говорю я.

Дверь скользит вбок.

И на пороге появляется он.

¹Ондоль (온돌) система отопления тёплым полом. ²Регентство правление вдовствующей королевы или иного лица от имени малолетнего или больного государя; в Чосоне вдовствующие королевы не раз правили фактически.

26 глава

На пороге он.

И Хван стоит в дверях, в простой домашней одежде, без церемоний, без свиты, осунувшийся, с тенями под глазами, проведший двое суток у моего изголовья. И когда он видит, что я сижу, что я в сознании, что я смотрю на него и улыбаюсь, он на мгновение замирает, как будто не верит. А потом в три шага пересекает комнату, опускается на колени у моегойо и берёт мои руки в свои, и прижимает их к губам, к лицу, к закрытым глазам.

— Жива, — выдыхает он. — Я не верил. Лекари говорили может не очнуться. А я сидел и не верил им. Не позволял себе верить. И вот, ты. Смотришь. Улыбаешься.

— Я обещала, — говорю я тихо. — Что доживу. Чтобы увидеть, чем кончится история.

— Никаких историй больше, — говорит он горячо. — Слышишь? Всё кончилось. Твой отец под стражей. Имя твоё очищено. Тебе больше ничто не грозит. Теперь будет только жизнь. Долгая. Спокойная. Наша. Я больше никому не позволю тебя у меня отнять. Никогда. Ни закону, ни трону, ни самому Небу.

Я смотрю на него.

И не говорю, что Небо его не спросит.

Что у меня две недели. Может быть. Что я скоро уйду не в смерть, в другое. В мир, куда ему не попасть. И что отнять меня у него собирается не закон и не трон, а сама грань между мирами, против которой бессилен даже наследный принц.

Я не говорю.

Ещё рано. Я не готова. И, Хварин права: я не хочу тратить эти дни на горе.

— Помоги мне встать, — говорю я вместо этого. — Я хочу выйти. Я хочу увидеть небо не через решётку.

Так начинаются мои две недели.

Я считаю их с первого дня по привычке, по своему вечному списку. Только теперь я считаю не угрозы и не врагов. Я считаю дни. Каждый. Как сокровища. Как монеты, которых осталось немного, и каждую надо потратить с умом на радость, не на страх.

Вдовствующая королева, спасшая меня, оказывается ко мне неожиданно добра. Она вызывает меня к себе маленькая, прямая, седая, со стальными глазами, и долго смотрит на меня, и говорит:

— Ты не та, какой о тебе говорили, дитя. Дочь Ёна должна была вырасти ядовитой, как её отец. А ты иная. Девочка Чхве рассказала мне, что ты делала. Как спасала, вместо того чтобы губить. — Она качает головой. — Странно. Будто в дочь министра вселилась чужая, добрая душа.

Я вздрагиваю.

«Если бы вы знали, госпожа, как вы близки к правде.»

— Может быть, госпожа, — говорю я тихо, — люди иногда становятся не тем, чем родились.

— Может быть, — соглашается королева. — Живи, дитя. Тебе дарована жизнь. Не растрать её.

Не растрать её.

Если бы она знала, как мало у меня этой жизни и как отчаянно я не хочу её растратить.

Я провожу эти дни с теми, кого люблю.

Ёнсу первым. Меня отпускают навестить его в маноре, теперь опустевшем, притихшем без отца. Мальчик бросается ко мне через весь двор, врезается, обхватывает руками за пояс, утыкается лицом и плачет, и смеётся, и не отпускает.

—Нуна ! Ты вернулась! Ты живая! Я молился, я каждую ночь молился, я говорил, я здесь,нуна , я здесь, держись, — ты слышала? Слышала?