Я захожу в комнату. Сори закрывает дверь. Ставит фонарь на столик.

Я опускаюсь у столика. Развязываю шёлковую нить. Разворачиваю бумагу.

Внутри лист.

Тонкий, мягкий, дорогойханджи . И почерк.

Я смотрю и каждая буква проникает мне в кровь, как игла.

Это мой почерк.

Не Хварин. Не корейский. Не каллиграфия кистью на старой бумаге.

Это мой школьный почерк. Шариковой ручкой. Чуть наклоненный вправо. С узкими «о» и широкими «м».

Кто-то написал моим почерком, или похожим на него, корейское письмо. Хангылем.

Я читаю.

«Дорогая Ён Хварин.

Я знаю, что тебя ещё не убили. Это значит, что ты умнее, чем я думала. Поздравляю.

Но ты не Хварин. Не та Хварин, которую я знала эти восемь лет.

Я знаю, кто ты. Я знаю, откуда ты. Я даже знаю, какую серию ты смотрела перед сном.

Я могу тебе помочь. Я могу тебе вернуть твою жизнь.

Но это будет стоить тебе цены, о которой ты ещё не задумывалась.

Подумай. Я могу ждать. У меня здесь годы.

Х. Ч.»

Я отпускаю лист. Он медленно соскальзывает на пол.

Сори видит моё лицо.

—Агасси .Агасси , что с вами?

Я не отвечаю.

Я смотрю в стену.

Восемь лет.

Восемь лет.

Хон Чжиа здесь восемь лет.

И она знает мой почерк. Знает, какую серию я смотрела. Знает, откуда я.

И она ждёт меня.

И, она хочет что-то от меня. Что-то большое. Что-то, что, она знает, я ещё не готова отдать.

Я закрываю глаза.

Сори подходит. Опускается на колени напротив меня. Берёт мои руки в свои.

—Агасси . Что бы ни случилось, я с вами.

И впервые за весь этот вечер, я начинаю плакать. По-настоящему. Тихо. С затылка по позвоночнику. С ладоней в её ладони.

Не потому, что мне страшно, хотя мне страшно.

Не потому, что я одна, хотя я очень одна.

А потому, что на полу, на тонком листеханджи , в моём собственном почерке, чужой рукой написано:

«Я могу тебе вернуть твою жизнь».

И я впервые за весь этот месяц понимаю, что я этого хочу.

Я хочу вернуться домой.

И я не знаю, что я готова за это отдать.

11 глава

Война приходит в столицу с запахом лошадиного пота.

Я узнаю об этом не от отца. Не от Сори. Я узнаю об этом по тому, как с утра меняется звук за воротами манора. Обычно по нашей улице тянутся носилки, проходят торговцы, кричит водонос. А сегодня копыта. Много копыт. Тяжёлый, дробный, бесконечный стук, от которого мелко дрожит чашка с водой на моём столике.

Я выхожу на галерею. Сори уже там стоит у перил, смотрит на улицу через щель в воротах.

—Агасси , — говорит она, не оборачиваясь. — Гонцы. Всю ночь скакали. Говоряторанкхэ ¹ перешли реку.

Оранкхэ. Северные племена. Те, что живут за рекой Туманган, в горах, где зима девять месяцев в году.

Я стою и не дышу.

Потому что я знаю эту сцену. Я её помню. В дораме северное нашествие было поворотным моментом шестой серии. Принц И Хван уходит на фронт, и в его отсутствие министр Ён начинает закручивать гайки. Только в дораме это случилось осенью. На исходе урожая. А сейчас начало второго месяца. Едва отцвела вишня.

Слишком рано.

Опять слишком рано.

Я хватаюсь за деревянные перила. Они холодные. Реальные. Шершавые под пальцами Хварин, телу знаком этот двор, эта галерея, это утро. А мне внутри нет. Мне внутри всё кричит, что время сломалось, что плёнка прокручивается не туда, что кто-то перематывает мою любимую дораму, выдирая из неё куски и вклеивая чужие.

—Агасси , вы белая, как бумага, — Сори поворачивается ко мне. — Сядьте. Я принесу воды.

— Не надо. — Я заставляю себя выпрямиться. — Сори. Что ещё говорят?

Она колеблется.

— Говорят… говорят, во дворце ночью был совет. И что Его Высочество наследный принц сам вызвался вести войско. Король не хотел отпускать. Но принц настоял.

Конечно, настоял.

Я закрываю глаза.

В дораме он тоже настоял. Он всегда настаивает, когда дело касается людей, которые могут погибнуть вместо него. Это в нём то, за что я его полюбила там, на экране, в моей квартире, под пледом, с миской остывшей лапши на коленях. Принц, который идёт первым. Который не прячется за чужими спинами. Который однажды в десятой серии снимет свой плащ и накроет им раненого солдата, и будет сидеть с ним до утра в палатке, и солдат всё равно умрёт, и принц будет держать его за руку, когда тот перестанет дышать.

Я видела эту сцену четыре раза.

Я плакала все четыре раза.

А теперь он настоящий, живой, тёплый, с тонким шрамом на запястье едет туда. На реку Туманган. Где варвары. Где стрелы и копья. Где смерть не сценарная, не на экране, а такая, после которой не бывает следующей серии.

— Сори, — говорю я. — Помоги мне одеться. Прилично. Я еду во дворец.

—Агасси , женщине нельзя на военный совет…

— Я не на совет. — Я уже иду в комнату. — Я к матушке-королеве. На приём. Сегодня же пятнадцатый день?

Сори смотрит на меня странно.

— Тринадцатый,агасси .

Тринадцатый.

«Приходи в храм Понвонса. На рассвете. На пятнадцатый день месяца.»

Голос Хон Чжиа в голове. Через два дня. Через два дня я могла бы прийти к ней. Спросить про правило. Про цену. Про то, как вернуться домой.

Я отгоняю эту мысль. Не сейчас. Сейчас другое.

— Тогда я еду к Суён, — говорю я. — Одевай меня. Скорее.

Я не доезжаю до Суён.

Носилки мои выходят на главную улицу и встают. Потому что улица забита. Войско выступает.

Я отодвигаю занавеску на палец, не больше, чтобы не нарушить приличий, и смотрю.

По улице идут солдаты. Не парадным строем походным. Серые куртки, кожаные доспехи, копья на плечах. Лица обветренные, усталые ещё до похода. За ними повозки с провиантом, с тюками, со связками стрел. Лошади. Запах: лошадиный пот, кожа, железо, пыль. Тяжёлый, мужской, военный запах. Телу Хварин он чужой, она не нюхала такого никогда, благородную девицу из манора министра близко не подпускали к казармам. А я, я знаю этот запах из исторических реконструкций, с фестивалей, куда ходила собирать материал для перевода. Двойное знание. Я узнаю то, чего никогда не знала.

И впереди войска на белой лошади…

Я узнаю его сразу.

И Хван.

В полном доспехе. Чёрный лак пластин, красный шнур, высокий шлем с алой кистью. Он сидит в седле прямо, спокойно, как будто всю жизнь только и делал, что вёл войска на север. Хотя я знаю по канону, что верхом он ездит плохо. Что в детстве боялся лошадей. Что эту посадку, эту прямую спину, это спокойное лицо он выработал в себе годами, через страх, через падения, через упрямство.

Я смотрю на него через щель в занавеске.

И сердце у меня не Хварин, моё, моё собственное сердце где-то глубоко под её рёбрами сжимается так, что больно дышать.

«Не смей, Алина», — говорю я себе.

Но я уже смотрю. Я уже не могу не смотреть.

Он проезжает мимо моих носилок в десяти шагах. Не глядя. Он не знает, что я здесь. Откуда ему знать. Просто едет мимо, на север, на войну, и алая кисть на его шлеме покачивается в такт лошадиному шагу.

И вдруг…

Он поворачивает голову.

Чуть-чуть. На долю секунды. Как будто что-то почувствовал.

И смотрит прямо на мои носилки. На узкую щель в занавеске. На меня.

Он не может меня видеть. Занавеска опущена, внутри темно, снаружи солнце. Он не может разглядеть лицо. Но он смотрит точно, прямо, в эту щель, как будто знает.

И я, я не отвожу глаз.

Мы смотрим друг на друга одно мгновение. Одно. Через десять шагов, через щель в шёлке, через всё, что между нами стоит, отец, престол, канон, два мира, эшафот, который ждёт меня где-то впереди.

И потом, он отворачивается.

Смотрит вперёд. На дорогу. На север.

И едет дальше.

И я понимаю, он узнал. Он не видел лица, но он узнал носилки дома Ёнов, герб на занавеске. Он узнал, чьи это носилки. И он посмотрел. Он не должен был на глазах у всего войска, на глазах у офицеров, но он посмотрел.