Когда я наконец смотрю в зеркало на меня смотрит Ён Хварин. Но не та, которую я видела в дораме. Та была холодная, недосягаемая, словно нарисованная.

Эта живая. Это я…

Сори собирает мне волосы. Не в строгий пучок замужней женщины, а в косу, переплетённую красной лентой так укладывают волосы незамужним девушкам из знатных семей. Втыкает в косу серебряные шпильки. Прикрепляет на конец косы шёлковую кисточку.

— Готово, агасси, — говорит она, отступая. — Вы прекрасны.

Я смотрю в зеркало и почти не узнаю себя. То есть, я узнаю Хварин. Но я-Алина чувствую, что это, я. Что эта длинная коса, и виннаячхима , и серебряные шпильки мои. Что это моё лицо…

И мне делается жутко.

Нельзя… Привыкать нельзя. Я не имею права забыть, что это не я. Это её тело. Её жизнь.

Я отвожу глаза от зеркала.

— Сори, — говорю я. — Когда нужно выезжать?

— Носилки уже у ворот, агасси. Господин… ваш отец… уехал во дворец раньше, по делам Совета. Он будет ждать вас там.

Господин. Отец. Ён Санмин. Министр.

Я зажмуриваюсь на секунду. Не сейчас. Не думать о нём сейчас.

— Хорошо, — говорю я. — Идём.

Носилки, это, оказывается, не повозка, а буквально носилки. Деревянная коробочка с крышей и шёлковыми занавесками, которую несут четыре носильщика двое спереди, двое сзади. Я залезаю внутрь, поджимаю под себя ноги, как умею, и они меня поднимают.

Меня покачивает. Город шумит за тонкой шёлковой занавеской. Голоса торговцев. Скрип колёс. Лай собак. Я отодвигаю занавеску на полпальца и смотрю.

Сеул эпохи Чосон.

Узкие улицы между глинобитными домами с черепичными крышами. Деревянные вывески с иероглифамихангыль ³ ещё не везде, многое по-китайски. Женщины в простых ханбоках с корзинами на головах. Дети, бегущие босиком. Старики, сидящие на пороге, курящие длинные трубки. Запах костров, рыбы, дыма, пыли.

Я никогда не была в музее «Чосон под открытым небом» в Сувоне, хотя собиралась. Теперь вот побывала. Только это не музей…

Носилки выходят на широкую улицу. Дальше высокие красные стены с тёмными крышами. Главные ворота. Гвардейцы в кожаных доспехах с алыми поясами. Один поднимает руку носилки опускают на землю.

— Госпожа Ён Хварин, — слышу я голос откуда-то снаружи. — Прошу, агасси.

Я выхожу.

Дворец.

Не такой, как Кёнбоккун, в который я водила маму, когда мы вместе ездили в Сеул. Тот отреставрированный, музейный. Этот же настоящий. Каменные плиты под ногами стёрты от тысяч шагов. На стенах настоящая, потускневшая от времени роспись. Воздух пахнет лаком, благовониями, дымом от жаровен. В отдалении звон какого-то колокольчика.

Меня ведут по длинным галереям. Один поворот, другой, третий. Я уже не понимаю, куда. Слуги бесшумно скользят впереди, бросая через плечо «мама ⁴, прошу». Я иду, придерживая чхима, чтобы не наступить на подол. Сердце колотится так, что я слышу его в ушах.

Сейчас. Сейчас войду в зал. Сейчас увижу её.

Чхве Суён.

Главную героиню моей любимой дорамы. Живую. В её собственном теле.

И ещё, его. И Хвана.

Меня в зал не пускают сразу. Останавливают у боковой двери. Какой-то слуга что-то шепчет мне, я ловлю обрывки, но не всё понимаю. Что-то про этикет. Что-то про порядок входа.

Я киваю, словно понимаю.

Дверь раздвигается.

Зал длинный, с низкими потолками, с расписными ширмами по стенам. На полу длинный ряд лаковых столиков. Гости уже сидят мужчины слева, женщины справа. Все в роскошных ханбоках, на головах у мужчингат ⁵, чёрные шляпы с широкими полями. Шёпот, тихий смех, шорох шёлка.

В центре, на возвышении, на низком троне, сидит женщина в чёрно-золотом ханбоке. Я узнаю её, это вдовствующая королева. В дораме её играла известная актриса, я даже помню её фамилию. Сейчас передо мной настоящая женщина лет пятидесяти, с прямой спиной и тёмными внимательными глазами.

Меня объявляют:

— Госпожа Ён Хварин, единственная дочь министра Ёна!

Все головы поворачиваются ко мне. Я делаю шаг. Ноги дрожат.

Кланяюсь так, как, надеюсь, должна кланяться благородная барышня. Сори утром показывала мне жест приветствия сложить руки перед собой, склониться, не слишком низко, не слишком высоко. Я повторяю, как могу.

— Госпожа Ён, — говорит вдовствующая королева. У неё ровный, спокойный голос. — Рада вас видеть.

— Для меня честь,мама , — отвечаю я. Голос Хварин звучит ниже, чем я ожидала.

— Садитесь.

Меня ведут к месту. Третий столик с правой стороны почётное место, ближе к королеве. Я опускаюсь на колени, не оборачиваясь. Чувствую, что на меня смотрят. Многие. Я не поднимаю глаз.

И тут я её вижу.

Слева, чуть впереди, через три столика сидит девушка. Простой светло-голубой ханбок, без вышивки. Волосы заплетены в одну косу, без шпилек. Лицо чистое, овальное, с большими испуганными глазами и тонкими бровями. Она сидит, опустив голову, и держит в руках чашку с чаем.

Чхве Суён.

Она моложе, чем я представляла. Лет восемнадцать, не больше. И она вся комок волнения. Я вижу, как у неё дрожат пальцы, когда она ставит чашку на столик.

Она не виновата. Ни в чём. Её тёткачомо ⁶ притащила её сюда, потому что у неё кровь древнего, но обедневшего благородного рода, и тётка надеётся выгодно выдать племянницу замуж. Суён в этом зале, как нищая среди принцесс. Она хочет одного стать невидимой. Дожить до конца вечера. Уйти.

И я, по сценарию, через пять минут должна публично её унизить.

— Агасси, — слышу я тихий шёпот сбоку. Слуга. — Чай.

Передо мной ставят чашку. Маленькую, фарфоровую, с синим узором. Внутри чай. Не зелёный, а тёмный, красноватый, пахнущий специями. Это и есть тот самый чай.Омиджа-чха ⁷ или что-то похожее.

Я смотрю на чашку.

Помню сцену кадр за кадром. Хварин встаёт, идёт через зал, как будто хочет поприветствовать королеву поближе. Проходит мимо столика Суён. «Случайно» спотыкается туфля цепляется за подол. Чашка наклоняется. Чай выплёскивается. Прямо на воротник…

Суён вскакивает. Зал замирает. Хварин громко, чётко, чтобы услышали все: «Ах, простите, простите, я не заметилачомо научила бы вас сидеть поскромнее, и я бы вас не задела». Зал разражается лёгким смехом. Тётка Суён побагровела. Сама Суён низко кланяется, говорит: «Простите меня, госпожа», и убегает из зала.

И в этот самый момент, когда она убегает, в боковую дверь зала входит он. И Хван. В тёмно-синем парадномгонрёнпо ⁸. Он видит уходящую Суён. Её опущенную голову. Пятно на воротнике. Спрашивает у слуги: «Кто это?» Тот отвечает: «Племянница госпожи Со,ванъе ⁹. Кажется, госпожа Ён случайно облила её чаем». И принц смотрит ей вслед. И в его глазах появляется то самое выражение, с которого начинается канон.

Я знаю эту сцену.

Я знаю её наизусть.

И я понимаю в эту самую секунду, держа в руке чашку с тёмным чаем, что мне нужно сделать.

Я встаю.

Зал не замолкает. Все продолжают тихо переговариваться. Я делаю шаг от своего столика. Ещё шаг. Сердце колотится так, что мне кажется, оно сейчас выскочит через горло.

Иду к столику Суён.

Она не поднимает на меня глаз. Она знает, кто я. В кругах знатных семей все друг друга знают. И, наверное, уже слышала, какая я… какая Хварин… высокомерная.

Я подхожу.

Останавливаюсь.

И спотыкаюсь. Не как Хварин планировала в каноне. По-настоящему. Туфля действительно цепляется за край ковра. Чашка в моей руке наклоняется. Чай выплёскивается.

И я рукой рывком отдёргиваю чашку в сторону. На себя. Так, что почти весь чай выплёскивается мне на мою собственную тёмно-винную чхима. Несколько капель долетают до Суён попадают ей на руку. Не на воротник. Не на лицо. На руку.

Зал ахает.

Я падаю на одно колено перед Суён.

— Простите, — говорю я громко, чётко, голосом Хварин. — Простите. Так неловко. Я обожглась. Это моя вина, я слишком торопилась поздороваться со всеми…

Суён поднимает на меня глаза.

Огромные. Ошеломлённые. Зеленовато-карие. С длинными ресницами.