Суён приезжает на закате.

Она входит без поклонов, без церемоний, сразу к мальчику, бросив свой лаковый ящичек у двери. Опускается на колени. Кладёт ладонь на лоб так же, как я утром. И я вижу, как у неё на секунду меняется лицо.

— Давно?

— Со вчера. Жар весь день только растёт.

Суён кивает. Открывает ящичек. Достаёт травы, баночки, тонкие серебряные иглы в чехле.

— Лекарь был?

— Был. Хотел пустить кровь.

Суён замирает. Поднимает на меня глаза.

— Ты не дала.

— Не дала.

Что-то проходит по её лицу короткое, тёплое, как вспышка.

— Правильно, — говорит она. — При такой лихорадке кровь пускать нельзя. Он бы его убил.

И я выдыхаю длинно, до самого дна, потому что до этой секунды я не была уверена. Я помнила сцену из дорамы, но я не врач, я могла ошибиться, я могла, наоборот, своим упрямством погубить мальчика. А теперь Суён сказала правильно. И я снова дышу.

— Что нужно? — спрашиваю я. — Говори. Я всё сделаю.

— Воду. Холодную, из колодца, и чистые тряпицы. Будем сбивать жар снаружи. И ещё горячую воду, для отвара. И чтобы никто не входил. Никто. До утра.

— Сори постережёт дверь.

— Тогда начнём.

Это самая длинная ночь в моей жизни.

Мы сбиваем жар по очереди. Холодная вода, тряпица, лоб, шея, запястья, тонкие горячие ступни. Тряпица нагревается за минуту, я выжимаю, окунаю снова, кладу снова. Суён в это время варит отвар горький, тёмный, пахнущий корой и чем-то острым. Поит Ёнсу с ложки, по капле, придерживая ему голову. Он почти без сознания. Бредит. Зовёт то меня, то мать, которую он почти не помнит, то ещё кого-то, чьего имени я не знаю.

—Нуна , — шепчет он в бреду. —Нуна , не уходи. Все уходят. Мама ушла. Отец не приходит. Ты тоже уйдёшь.

И у меня каждый раз, как он это говорит, что-то ломается внутри.

Потому что он прав.

Я уйду.

Если я вернусь домой, я уйду. Брошу его. Этого мальчика, который держится за меня, как за последнюю опору в холодном доме, где отцу он не нужен, мать мертва, а сестра до недавнего времени была злой и далёкой.

Я наклоняюсь к нему. Кладу прохладную ладонь ему на горящую щёку.

— Я здесь, — шепчу я. — Я здесь,тонсэн . Я никуда не ушла. Я держу тебя. Слышишь? Я держу.

Он успокаивается. На минуту. Потом снова начинает метаться.

Около полуночи жар достигает вершины. Ёнсу горит так, что страшно прикоснуться. Дыхание частое, поверхностное, со свистом. Суён сидит над ним, сжав губы, и в её спокойных глазах я впервые вижу страх.

— Сун, — шепчу я. — Скажи правду. Он… он может?..

— Не знаю, — говорит она тихо. — Если жар спадёт к рассвету выживет. Если нет…

Она не договаривает.

И мы продолжаем.

Холодная вода. Тряпица. Лоб. Запястья. Отвар по капле. Снова. Снова. Снова.

Я молюсь.

Я, которая никогда в жизни толком не молилась, молюсь. Не знаю кому. Богам этого мира, которых я не знаю. Богам моего мира, в которых я не уверена. Сценаристам дорамы, которые всё это написали. Хоть кому-нибудь.

«Пусть он выживет. Пожалуйста. Я отдам что угодно. Я не прошу за себя, я ни разу не просила за себя. Я прошу за него. Он маленький. Он ни в чём не виноват. Он просто хочет, чтобы его любили. Пусть он выживет. Пожалуйста. Пожалуйста.»

Жар спадает перед рассветом.

Я не сразу это понимаю. Я кладу очередную тряпицу ему на лоб и вдруг чувствую: лоб уже не обжигает. Он просто горячий. Потом просто тёплый. Дыхание выравнивается. Свист уходит. Ёнсу перестаёт метаться, вытягивается под одеялом, поворачивает голову набок и засыпает. По-настоящему. Глубоко. Спокойно.

Суён щупает пульс. Долго. Закрыв глаза.

Потом открывает глаза. И улыбается.

— Прошло, — говорит она шёпотом. — Перелом прошёл. Теперь будет спать. Дня три будет слабый, но будет жить.

Будет жить.

Я смотрю на спящего Ёнсу на его бледное, осунувшееся, но уже спокойное лицо, на тонкую косичку, прилипшую к мокрому виску, и вдруг понимаю, что плачу. Беззвучно. Слёзы просто текут и текут, и я не вытираю их, потому что руки у меня заняты, я держу его маленькую горячую ладошку в своей.

Суён садится рядом со мной. Прислоняется плечом к моему плечу. Мы обе измотанные, мокрые, с красными от бессонницы глазами. От нас обеих пахнет потом, травами и колодезной водой.

— Спасибо, — говорю я. — Сун. Спасибо. Я никогда… я никогда тебе этого не забуду.

— Это не мне спасибо, — говорит она тихо. — Это тебе. Ты не дала пустить ему кровь. Если бы дала, я бы уже ничего не смогла.

Я качаю головой.

— Я только помнила… — я осекаюсь. Чуть не сказала «помнила из дорамы». — Я только чувствовала, что нельзя. А ты знала. Ты спасла его.

— Мы спасли, — говорит Суён. — Вместе.

И мы сидим две девушки, плечом к плечу, над спящим выздоравливающим мальчиком, и за бумажными окнами медленно, серо, тихо встаёт рассвет.

И я думаю: вот моя семья. Не та, что в маноре холодный отец, чужое имя, паучья сеть. А эта. Мальчик, который держит меня за руку даже во сне. Девушка, от которой пахнет травами. Служанка, что всю ночь стерегла дверь.

Не кровь делает семью.

Я знала это и раньше. Но по-настоящему поняла только сейчас, на этом рассвете, в чужом теле, в чужом мире, дальше от дома, чем кто-либо когда-либо был.

Ёнсу приходит в себя на следующий вечер.

Он открывает глаза слабый, бледный, но ясный, и первое, что говорит, увидев меня:

—Нуна . Ты не ушла.

— Не ушла, — говорю я. — И не уйду. Пока ты не поправишься точно не уйду.

Он улыбается. Закрывает глаза. Засыпает снова.

А через три дня, когда он уже может сидеть, опираясь на подушки, и есть жидкую кашу с ложки, он просит у меня кисть и бумагу. Я не хочу, он ещё слаб, но он так смотрит, что я не могу отказать. Сори приносит маленькую тушечницу. Ёнсу долго, сосредоточенно, высунув от усердия кончик языка, выводит несколько строк. Руки у него ещё дрожат, и иероглифы выходят кривые, детские, не такие красивые, как обычно.

Потом он складывает листок вчетверо и протягивает мне.

— Это тебе,нуна . Не читай сейчас. Прочитай, когда меня не будет рядом. Когда тебе будет грустно.

— Почему когда грустно?

— Потому что, — говорит он серьёзно, по-взрослому, — мама так делала. Она оставляла мне записки. Чтобы я читал, когда её нет. У меня их три осталось. Я их знаю наизусть. А теперь у тебя будет одна от меня.

Я беру листок. У меня дрожат пальцы.

— Спасибо, — говорю я.

Я разворачиваю его той же ночью. Не выдерживаю. Сижу у догорающей свечи и читаю кривые, дрожащие, выведенные слабой детской рукой строки:

«Старшей сестре.

Спасибо, что держала меня за руку, когда было темно.

Я слышал тебя. Даже когда не мог открыть глаза, я слышал.

Ты говорила: я здесь. И я не боялся.

Если когда-нибудь будет темно тебе позови меня. Я тоже приду. Я тоже буду держать.

Ёнсу.»

Я складываю листок.

Прижимаю его к груди.

И плачу тихо, долго, в темноте, но это уже не те слёзы, что в первую ночь. Не от страха. Не от тоски по дому.

Это слёзы за то, что у меня теперь есть. Здесь. В этом мире, который меня не отпускает и который я всё больше боюсь не покидать.

Я прячу записку Ёнсу туда же, где брошь, в подкладку. К сердцу.

И я ношу их вместе, рядом, у самого сердца, два знака двух моих судеб: тот, что зовёт меня домой, и тот, что держит меня здесь.

¹Йо (요) тонкий матрас-подстилка для сна, который расстилали прямо на тёплом полуондоль . ²Тонсэн обращение к младшему брату или сестре.

14 глава

Принц возвращается через сорок дней.

Я узнаю об этом так же, как узнала о войне, по звуку улицы. Только теперь это не уход, а возвращение: колокола в дворцовых башнях, крики глашатаев, гомон толпы, которая высыпала к воротам встречать войско.Оранкхэ отброшены за реку. Граница удержана. Наследный принц возвращается с победой.