Она понижает голос ещё больше. Я чувствую, как у неё подрагивает рука теперь, рассказывая, она будто заново проживает страх.

— Я едва не попалась, Алина. Дважды. Когда шла за повозкой через город на меня обернулся возница, и я нырнула в подворотню, к нищим, и сидела с ними в грязи, пока они не проехали. А у загородного дома… там стража. Двое у ворот, один обходит вокруг. Я лежала в канаве за оградой полночи в холодной воде, не шевелясь, — и слушала. И услышала. Слышала, как Чо плачет за стеной. Как умоляет сквозь стену, сквозь ночь кого-то невидимого: «Я сделал, как велели, я переписал её руку, я не виноват, отпустите меня к семье, я больше ни слова, клянусь». А ему отвечал голос тот, узколицый, я узнала его по говору: «Молчи и жди. Когда девчонку казнят, дело закроют, и тогда может быть, тебя отпустят. А может, и нет. Это зависит от того, как тихо ты будешь сидеть».

Я слушаю и у меня сжимается всё внутри.

— Сун. Ты лежала полночи в ледяной воде. Ради меня.

— Ради правды, — поправляет она. — И ради тебя. Это одно и то же теперь. — Она сжимает мою руку. — Главное, я знаю. Я слышала своими ушами, как он признаётся. Чо живой, и Чо сломлен. Если его вытащить и привести к тому, кто выше твоего отца, — он расскажет всё. Со страху расскажет, лишь бы спасти свою шкуру. Понимаешь? У меня есть свидетель. Полуживой, дрожащий, но есть.

— Но как ты его вытащишь? — шепчу я. — Там стража.

— Не я. — Суён качает головой. — Мне его не взять, я одна, без людей. Но если королева пошлёт стражу, его возьмут за час. Главное, чтобы королева поверила мне настолько, чтобы послать. А для этого, — она снова касается груди, где спрятана подвеска, — у меня есть ключ.

Я смотрю на неё на эту девушку, что полночи пролежала в ледяной канаве ради правды, и думаю: вот кого в дораме показывали хрупкой жертвой. Вот кого «спасали». Если бы сценаристы видели её сейчас в грязи, в холоде, бесстрашную, они бы переписали всё.

А впрочем, их и переписали. Я.

— Сун. — У меня перехватывает дыхание. — Если ты добудешь его показания…

— Тише. — Она сжимает мою руку. — Добыть его полдела. Чо будет молчать. Он до смерти боится твоего отца и правильно делает. Его слово против слова министра Ёна ничего не стоит. Нужен кто-то выше. Кто-то, перед кем твой отец никто. Кто-то, кто может приказать пересмотреть дело даже через голову короля.

— Вдовствующая королева, — выдыхаю я.

— Вдовствующая королева, — кивает Суён. И достаёт на одно мгновение, из-за пазухи знакомый свёрток. Нефритовую подвеску. Тёмно-зелёную. Облако и журавль. — Помнишь, что сказал господин Юн? «Журавль возвращается». Это мой ключ. Завтра на рассвете я иду во дворец. Я попрошу аудиенции у королевы-матери. Назову слово. Покажу подвеску. И расскажу всё про Чо, про подделку, про твоего отца, про переворот. Всё, что мы с тобой собрали на нашей карте.

Я смотрю на неё.

И мне становится страшно за неё так, как не было страшно за себя.

— Сун, — говорю я. — Ты понимаешь, на что идёшь? Низкорождённая девушка является во дворец, требует королеву, обвиняет первого министра в государственной измене. Если королева не поверит, если хоть на мгновение усомнится, тебя схватят. Тебя саму обвинят в клевете. Тебя казнят. Раньше меня.

— Знаю, — говорит она просто.

— Тогда не ходи. — Я хватаю её за обе руки. — Сун, не ходи. Найдём другой способ. Я не могу… я не могу, чтобы из-за меня, ты. Я спасла тебя один раз не для того, чтобы ты погибла, спасая меня. Это неправильно. Это не должно так…

— Алина. — Суён смотрит мне прямо в глаза. И в её взгляде что-то такое, отчего я замолкаю. — Послушай меня. Всю жизнь всю мою жизнь за меня всё решали. Кто я, какая я, что мне можно. Меня спасали, меня жалели, меня вели. А потом пришла ты и сказала: «Ты сильнее, чем тебя написали». И знаешь что? Ты была права. Я сильнее. И сейчас впервые в жизни, я делаю выбор сама. Не потому, что кто-то велел. А потому, что я так хочу. Я иду спасать свою сестру. Свою. И никто слышишь, никто, даже ты не отнимет у меня этот выбор.

Я смотрю на неё и плачу. Молча. Слёзы просто текут.

Потому что вот она. Настоящая Суён. Та, которой не было в дораме. Та, которую я разбудила сама не зная, что делаю, в тот первый день, отдав ей шёлковый платок.

Из спасаемой в спасительницу.

— Сестра, — шепчу я. — Сун. Сестра.

— Сестра, — кивает она. И впервые за весь разговор улыбается. — Так-то лучше. А теперь слушай последнее, и я пойду, пока стражник не передумал.

Она наклоняется ещё ближе.

— Если у меня получится королева пошлёт людей. Казнь остановят. Дело пересмотрят. Держись, что бы ни случилось, до последней минуты. До самой плахи, если придётся. Не теряй надежды. Я приду. Слышишь? Как бы поздно ни было, я приду.

— А если не получится?

Суён молчит секунду.

— Тогда, — говорит она тихо, — знай хотя бы, что ты была не одна. Что у тебя была сестра, которая дралась за тебя до конца. Это ведь немало, Алина. Это очень много. Многие умирают, так и не узнав, каково это.

Она сжимает мою руку в последний раз. Берёт ящичек. Поднимается.

— Стражник! — зовёт она ровным, скучающим голосом лекарки. — Закончила. Лихорадки нет, до казни доживёт, не помрёт раньше срока. Выпускай.

Решётка скрипит.

И у самого выхода Суён оборачивается на одно мгновение. И одними губами, беззвучно, чтобы видела только я, говорит:

«Журавль. Возвращается.»

И уходит.

А я остаюсь в холодной камере, на гнилой соломе, за четыре… нет, за два теперь дня до казни. Но впервые за всё это время, мне не холодно.

Потому что я больше не одна.

Где-то там, в городе, идёт по тёмным улицам девушка с куском зелёного нефрита у сердца. Идёт во дворец. Идёт к королеве. Идёт спасать меня через весь рухнувший мир.

И если есть на свете справедливость хоть какая-нибудь, хоть в этом сказочном мире, хоть в моём, она дойдёт.

Она должна дойти.

¹Тэби (대비) вдовствующая королева, мать или вдова покойного короля. Обладала огромным неформальным влиянием при дворе, особенно при слабом или больном правящем короле.

23 глава

Хон Чжиа приходит за день до казни. Ночью.

Я не слышу, как открывается решётка. Я просто вдруг чувствую в камере кто-то есть. Открываю глаза. И вижу её сидящую напротив, на корточках, в своей серой одежде шаманки, с белой маской на лице. В руках у неё маленький масляный светильник. Жёлтый огонёк дрожит между нами, отбрасывая тени на стены.

— Стража? — спрашиваю я хрипло.

— Спит. — Голос из-под маски ровный, тихий. — Я шаманка, девочка. Мне открыты двери, которые закрыты другим. Я пришла «изгнать злого духа из смертницы перед казнью». Так положено, чтобы преступница не вернулась мстить после смерти. Стража рада, что не надо смотреть. Они боятся меня больше, чем тебя.

Она ставит светильник на пол между нами.

— Я пришла предложить тебе жизнь, — говорит она.

Я молчу. Жду.

— Завтра на рассвете тебя поведут на площадь, — говорит Хон Чжиа. — Ты это знаешь. И ты, должно быть, надеешься на спасение на принца, на свою подружку-травницу, на чудо. Я скажу тебе честно, без жалости, потому что жалость тебе сейчас ни к чему: на чудо не надейся. Принц под домашним арестом король запер его, чтобы не мешал казни. Твоя травница… — она чуть качает головой. — Девочка с куском нефрита против первого министра державы. Ты сама-то веришь?

— Верю, — говорю я.

— Зря. — Она снимает маску. И снова, это усталое, немолодое, человеческое лицо, и глаза старше лица. — Но я пришла не отнимать у тебя надежду. Я пришла дать тебе настоящий выход. Не «может быть». А наверняка. Слушай.

Она наклоняется ближе. Огонёк светильника дрожит.

— Я владею обрядом, — говорит она тихо. — Старым. Тёмным. Обрядом обмена. Я могу, этой ночью, прямо здесь поменять нас местами. Твою душу в моё тело. Мою в твоё. Утром из этой камеры выйдет шаманка Хон Чжиа и стража её выпустит, потому что шаманке здесь делать больше нечего. А на эшафот поведут Ён Хварин и казнят. Но в теле Хварин к тому времени буду уже я. А ты, ты в моём теле выйдешь отсюда на свободу. Живая. Понимаешь? Живая.