«Заваривай, когда совсем накроет. Может, и не поможет от такой тоски. Но хоть будешь знать, это я. Через миры.»

Суён.

Я сажусь на пол. Прямо где стою. И прижимаю мешочек к лицу, и вдыхаю этот горький, пряный, нездешний запах, и плачу навзрыд, в голос, не сдерживаясь, потому что здесь, дома, у стен нет ушей, и можно наконец плакать громко.

Это был не сон.

Это было.

Всё было, Ёнсу, Суён, Сори, темница, вишни, он. Всё было по-настоящему. И мешочек трав у меня в руках доказательство, единственное, которое перешло со мной через грань. Якорь памяти. Чтобы я знала точно знала, что не сошла с ума. Что прожила вторую жизнь. Что любила и была любима в мире, которого нет.

Я звоню маме в тот же день.

— Алинка? — её голос удивлённый, тёплый. — Что-то случилось? Ты чего среди недели звонишь?

— Ничего, мам, — говорю я, и горло сжимается. — Просто… просто хотела услышать. Мам. Я приеду на выходные. Обязательно приеду. И спасибо за пирог. За яблочный, с корицей. Я… я давно тебе не говорила, как я тебя люблю. Тебя и папу. Я люблю вас. Очень.

Молчание в трубке. Потом мама, осторожно:

— Алин, ты точно в порядке? Ты не плачешь?

— Плачу, — смеюсь я сквозь слёзы. — От хорошего, мам. Просто я поняла одну вещь. Что нельзя откладывать «спасибо» и «люблю». Никогда. Ни на день. Потому что иногда иногда дни кончаются раньше, чем думаешь.

— Глупенькая моя, — говорит мама нежно. — Приезжай. Я испеку ещё. Целых два.

Я кладу трубку и долго сижу, обняв колени.

Я научилась этому там. Не откладывать любовь. Тратить дни на тепло, не на страх. Говорить «я здесь» тем, кого любишь, пока они рядом. Это то, что я принесла оттуда. Кроме мешочка трав. Кроме разбитого сердца. Кроме памяти.

Проходит неделя.

И это самая тяжёлая неделя в моей жизни. Тяжелее темницы. Потому что в темнице была надежда, была борьба, был он рядом. А теперь тишина.

Я вернулась. Я знаю, что Суён вернула мне память мешочком. Я почти уверена, что Хварин проснулась в своём теле, я её отпустила, она приняла дом. Я молюсь, чтобы Хон Чжиа дошла до своей дочери после восьми лет.

Но он?

И Хван?

Обряд был беспрецедентный. «Этого не делал никто», — сказала Хон Чжиа. «Если хоть что-то пойдёт не так рассеемся все трое. Без следа. Навсегда.» Что, если для меня и для Чжиа всё прошло, а для него нет? Что, если он, отдавший целый мир, рассеялся за гранью? Если его жертва была напрасной? Если он нигде, никогда, ни в одном из миров?

Я не знаю.

И это незнание выжигает меня изнутри.

Я не работаю. Не ем толком. Завариваю травы Суён каждый вечер и они правда чуть помогают, горький пряный отвар, привкус того мира на языке. Но от тоски по нему не помогает ничто.

Я сижу у окна, как сидела там, в чужом теле, в первую ночь. Смотрю на луну обычную, городскую, в дымке фонарей. И шепчу в стекло, в ночь, в пустоту:

— И Хван. Где ты? Получилось ли? Перешёл ли ты? Ты обещал, что будешь рядом и не отпустишь… Я не отпустила. Слышишь? Я держу до сих пор. Через грань. Через миры. Через всё. Найди меня. Ты сказал найдёшь меня откуда угодно, сквозь что угодно. Найди. Пожалуйста. Я жду.

Луна молчит.

И я иду спать одна, в своём родном, вернувшемся теле, в своём родном, любимом, опустевшем без него мире.

На восьмой день вечером в дверь стучат.

Я не жду никого. Курьера не вызывала. Соседи ко мне не ходят. Я подхожу к двери нехотя, в домашнем, с кружкой травяного чая в руке, и смотрю в глазок.

И кружка падает.

Разбивается. Горячий чай по полу, по ногам. Я не чувствую.

Потому что в глазок искажённое выпуклым стеклом, но узнаваемое, родное, невозможное… его лицо.

Я рву замок. Цепочку. Дрожащими, не слушающимися пальцами. Распахиваю дверь.

И на пороге… он.

И Хван.

Во плоти. Настоящий. Целый. В странной, с чужого плеча одежде джинсы, куртка, всё не по размеру, всё чужое, добытое неизвестно как и где. С растерянным, ошеломлённым лицом человека, который только что прошёл сквозь миры и оказался в гудящем, сверкающем, грохочущем чужом веке. Осунувшийся. Бледный. С тёмными кругами под глазами.

Но это он.

Его лицо. Его глаза те самые, тёмные, живые, которые я узнала бы где угодно, в любом времени, в любом мире.

Он смотрит на меня.

Долго. Молча. Будто тоже не верит. Будто шёл ко мне через грань, через незнакомый страшный мир, не зная даже, найдёт ли, существую ли я тут вообще.

А потом тихо, хрипло, на чистом, старинном, чуть архаичном корейском, который я переводчица, всю жизнь работавшая с этим языком, понимаю с первого слова, до последнего звука:

— Я обещал, — говорит он. — Что найду тебя. Откуда угодно. Сквозь что угодно. — Его голос дрожит. — Я искал три дня. Я не знал твоего имени тут, не знал, где ты живёшь, я не знал даже, как просить помощи в этом мире. Я шёл наугад, по тому теплу, которое чувствовал, по той нити, что между нами. И нашёл. Алина. Я нашёл тебя.

Я не могу говорить.

Я бросаюсь к нему через порог, через разбитую кружку и обнимаю его, и он обнимает меня, и я чувствую, он настоящий, тёплый, живой, его сердце колотится у моей щеки, его руки сжимают меня так, что больно, и это самая прекрасная боль в моей жизни.

— Ты пришёл, — рыдаю я ему в плечо. — Ты пришёл. Ты перешёл. Получилось. И Хван. Ты здесь. Ты правда здесь.

— Я здесь, — шепчет он мне в волосы. И я слышу, он тоже плачет. Наследный принц, отдавший целый мир. Плачет от счастья на пороге панельной многоэтажки. — Я здесь, Алина. Я нашёл. Те самые слова, помнишь? Которые ты говорила мне и брату. «Я здесь.» Самые правдивые на свете. Я здесь. И больше никогда никуда. Слышишь? Никогда.

Мы стоим в дверях обнявшись, плача, смеясь, два человека из двух разных миров, из двух разных веков, которых не должно было быть вместе никогда, против всех правил, против канона, против самой грани между мирами.

И всё-таки, мы вместе.

Я переписала историю.

До самой последней строки.

Потом я заведу его в квартиру.

Усажу на диван растерянного, оглядывающегося на гудящий холодильник, на светящийся экран телефона, на электрическую лампу, как на чудеса. Налью ему чаю, он будет держать кружку обеими руками, недоверчиво, и спросит, почему вода горячая без огня, и я засмеюсь и заплачу одновременно, и начну с самого начала объяснять ему мой мир. Свет в стене. Голоса в коробке. Повозки без лошадей. Всё то, о чём я когда-то рассказывала ему под цветущей вишней, а он слушал как сказку.

Теперь это будет его жизнь.

Я смотрю на него, сидящего на моём стареньком диване, и пытаюсь представить, как объясню ему всё. Метро, в котором под землёй ездят поезда. Деньги, которые лежат не в сундуке, а в тонкой пластиковой карточке. Работу, которую ищут, рассылая бумаги незнакомым людям. Соседей, которых не знаешь по имени. Целый мир, где он будет не наследным принцем, а человеком из ниоткуда, без прошлого, которое можно предъявить.

И мне почти страшно. Потому что я знаю, как одиноко быть чужой в чужом мире. Я сама прошла это там, у него. И теперь он пройдёт это здесь, у меня. Только разница в том, что я была одна, а он не будет. Я помогу ему на каждом шагу. Я переведу ему каждое слово. Я буду его «я здесь» в этом гудящем, непонятном, моём мире, как он был моим там…

Нам предстоит всё. Документы сделать, которых у него нет. Язык, которого он не знает, кроме корейского, который, по счастью, знаю я. Работа, дом, деньги, тысяча мелочей чужого века. Будет трудно. Будет странно. Будет иногда горько.

Но это мы пройдем вместе.

А пока в этот первый вечер, мы просто сидим на моём стареньком диване, прижавшись друг к другу, и за окном гаснет городской закат, и я держу его за руку тёплую, живую, настоящую, и думаю:

Я так хотела попасть в сказку.

Я попала. И это была не сказка, это была жизнь. Страшная, прекрасная, настоящая. С болью, с потерями, с эшафотом и вишнями, с прощаниями, которые рвут сердце, и с любовью, которая оказалась сильнее двух миров.