— Я не знаю, когда это случилось. Может быть, на банкете, когда вы пролили чай на себя, чтобы не унизить безродную девушку, и весь зал смотрел на вас как на сумасшедшую, а я, как на чудо. Может быть, под вашей вишней, когда вы плакали и не знали, что я слышу. Может быть, той ночью, когда вы перевязывали мне рану дрожащими руками и шептали «зачем вы так». Я не знаю когда. Я знаю только, что это случилось. И что это не пройдёт. Я пробовал. Сорок дней на войне пробовал. Не проходит.

Я не могу дышать.

— Я знаю всё, что вы скажете, — продолжает он. — Что вы дочь моего врага. Что между нами пропасть. Что ваш отец готовит то, после чего наши дома станут кровными врагами. Что я разрушу вас. Что нам нельзя. Я знаю это всё. Я повторял это себе каждую ночь. И всё равно, я здесь. И всё равно, я говорю вам: я люблю вас. И я хочу быть с вами. Не тайно. Не урывками. По-настоящему.

— Это невозможно, — шепчу я. —Ванъе , вы наследник престола. Вы не можете…

— Могу. — Его голос твёрд. — Хварин. Послушайте. Я долго думал. Если ваш отец то, что я думаю; если он сделает то, что готовит; если наши дома станут врагами тогда мне всё равно не быть на этом троне спокойно. Тогда трон, это просто кресло, на котором сидят, пока кто-нибудь не столкнёт. Я насмотрелся на это с детства. Мой отец-король всю жизнь боялся. Брат интригует за моей спиной. Министры рвут страну на куски. И ради того, чтобы сесть в это кресло, — я должен отказаться от единственного, что в моей жизни оказалось настоящим? От вас?

Он берёт мою руку. Обе мои руки. И я не отнимаю.

— Я отрекусь, — говорит он. — Если будет нужно, я отрекусь от престола. Пусть берёт брат. Пусть берёт кто угодно. Я уеду с вами. Куда угодно. На край земли. В горы. За море. Туда, где нас никто не знает, где нет ни дворцов, ни министров, ни этого проклятого трона. Я буду просто человеком. С вами. Этого, мне хватит на целую жизнь.

Я смотрю на него.

И я плачу.

Не красиво некрасиво, навзрыд, как не плакала с той первой ночи. Потому что, это слишком. Слишком много счастья и слишком много горя в одну минуту. Потому что мужчина, которого я полюбила на экране, в съёмной квартире, под пледом, без единого шанса, сидит передо мной, живой, тёплый, и говорит, что отречётся от престола ради меня. И, потому что я знаю то, чего он не знает.

Что я не смогу остаться.

Что даже если мы переживём отца, переживём переворот, переживём всё надо мной висят песочные часы. Хон Чжиа. Дверь между мирами. И где-то там, в другом мире, мама, которая прислала фото пирога, а я не ответила. Папа. Моя единственная, настоящая, родная жизнь.

Что я гостья. Что меня ждёт дверь. Что я уйду рано или поздно, так или иначе. И он останется. С пустотой на том месте, где была я. Или, что ещё страшнее с чужой женщиной, которая будет носить моё лицо.

И я не могу ему этого сказать. Не здесь. Не сейчас. Не под этими вишнями.

— Почему вы плачете? — шепчет он. Он поднимает руку медленно, осторожно и стирает слезу с моей щеки большим пальцем. Тёплое прикосновение. Бережное. — Я сказал что-то не то? Скажите мне «нет» — и я никогда больше об этом не заговорю. Я уйду. Я не хочу заставлять вас плакать. Я хочу только наоборот.

— Не «нет», — выговариваю я сквозь слёзы. — Не «нет», И Хван. Не в этом дело.

Я называю его по имени.

Впервые. Просто по имени. Без титула.

И он застывает.

— Дело в том, — говорю я, и слёзы текут и текут, — что я тоже люблю вас. Давно. Дольше, чем вы можете представить. И поэтому, мне так страшно. Потому что я знаю, нам нельзя. Не из-за отца. Не из-за трона. А по причине, которую я не могу вам назвать. И из-за этой причины, я однажды исчезну из вашей жизни. И я не хочу не хочу, чтобы вам было больно, когда это случится.

— Тогда не исчезайте, — говорит он просто.

— Я не выбираю.

— Тогда дайте мне сегодня, — говорит он. — Если завтра невозможно. Если у нас нет завтра. Дайте мне сегодня. Один день. Эту долину. Эти вишни. Это «я люблю вас», которое вы только что сказали. Я не прошу больше. Я возьму то, что есть. И буду благодарен судьбе за каждое мгновение.

Я смотрю на него сквозь слёзы, сквозь летящие лепестки.

И перестаю бороться.

Со списком. С разумом. С Алиной, которая шепчет «не смей». С двумя мирами и песочными часами. Со всем.

Я наклоняюсь к нему. Или он ко мне. Я не знаю, кто первый. Это уже неважно.

И он целует меня.

Под цветущей вишней, у горного ручья, в долине, куда не ходит никто, кроме нас.

И я не знаю, как описать это, потому что в моём мире я целовалась раньше, конечно, целовалась, но это было другое, это было обычное, человеческое, понятное. А это, это как будто два мира касаются друг друга в одной точке. Как будто грань между всем, что меня разрывает, на одно мгновение исчезает, и остаётся только тепло его губ, его дыхание, его рука у меня в волосах, осторожная, бережная, и запах вишни, и шум ручья, и лепестки, падающие нам на плечи, на сомкнутые руки, на закрытые глаза.

Я не думаю ни о чём.

Впервые за всё это время, я не думаю ни о чём.

Только, он. Только здесь. Только сейчас.

И когда мы отстраняемся на ладонь, не больше, лоб ко лбу, дыхание к дыханию, я понимаю с пугающей, окончательной ясностью: вот это. Вот это я захочу повторять. Снова и снова. До конца каким бы он ни был. Всю оставшуюся жизнь здесь ли, там ли, я буду помнить этот поцелуй. И хотеть его. И тянуться к нему через любую грань, через любые миры, через что угодно.

— Хварин, — шепчет он мне в губы.

И я хочу сказать «не Хварин. Алина. Меня зовут Алина». Так хочу, что больно. Но не говорю. Ещё не время. Ещё рано.

— Я здесь, — шепчу я вместо этого. — Я здесь.

Те же слова, что я шептала Ёнсу в его лихорадке. «Я здесь.» Самые правдивые слова, какие у меня есть. Потому что «навсегда» я обещать не могу. А «здесь, сейчас» могу. И отдаю их ему всё, что у меня есть.

Мы сидим под вишней до самого вечера.

Говорим. Молчим. Снова целуемся и каждый раз это как впервые, и каждый раз я хочу ещё. Он рассказывает мне про эту долину, про детство, про мать-королеву, которую почти не помнит. Я рассказываю ему осторожно, обиняками про «дальние края», откуда я родом, про повозки без лошадей, про коробки с голосами, про мир, где женщины свободны. Он слушает как сказку. И не понимает, что это правда.

— Когда-нибудь, — говорит он, — вы расскажете мне всё. Всю правду. Кто вы. Откуда. Что за тайна вас гложет. Я подожду. Я очень терпеливый, помните?

— Помню, — говорю я.

И мне хочется заплакать снова, потому что «когда-нибудь» у нас, может быть, и не будет.

Но я не плачу. Сегодня мой день. Наш день.

Я возвращаюсь домой в сумерках, как обещала Сори.

И только наутро, когда я просыпаюсь в своих покоях, Сори приносит мне что-то, завёрнутое в шёлк.

— Принёс тот же мальчик-водонос,агасси , — говорит она тихо. — На рассвете. Сказал «той, что под вишней».

Я разворачиваю шёлк.

Внутри тонкий лист дорогой бумаги. И на нём несколько строк. Его рукой. Каллиграфия летящая, сильная, чуть небрежная, как у того, кто пишет от сердца, а не для красоты.

Короткое стихотворение.Сиджо . Я читаю медленно, шевеля губами, разбирая старую кисть:

«В горной долине вишня цветёт одна,позже всех, для того, кто придёт позже всех.Опадут лепестки, и сойдут снега, и годы пройдут,а я буду помнить тот день, когда ты сказала: я здесь.»

Я читаю это, раз, другой, третий.

И прижимаю листок к груди туда, где брошь, где записка Ёнсу. Третий знак у самого сердца. Самый тёплый. Самый горький.

И сижу так, в утреннем свете, со стихотворением принца у сердца, и улыбаюсь, и плачу одновременно.

Потому что у меня теперь есть этот день.

И что бы ни случилось дальше у меня его уже не отнять.

¹Сиджо (시조) традиционная корейская поэтическая форма из трёх строк, близкая по духу к японскому хокку, но более развёрнутая; часто о природе, чувствах, быстротечности жизни. ²Час Зайца время около 5–7 часов утра по традиционному корейскому счёту времени.