Цветёт корейская вишня не так, как сакура в японских аниме. Бледнее. Тише. Цветки маленькие, розово-белые, гроздьями. Они не «взрываются» на ветвях, они появляются. Сначала несколько на одной ветке. Потом ещё. И вдруг однажды утром всё дерево в цвету.

Я обнаруживаю это утром. Третьего дня после ночи с брошью.

Я не спала почти всю ночь. Я лежала, и в моей ладони сжатая в кулаке брошь становилась всё теплее, теплее. Я не знала, куда её спрятать. В конце концов зашила в подкладку нижней рубахи. Глупо. Но надёжней мне не придумать.

Утром я выхожу в сад просто чтобы дышать. Чтобы вдохнуть холодный воздух и не сойти с ума.

И вижупоккот-наму зацвело.

Я останавливаюсь у пруда. Смотрю.

Ветви почти белые. Облако. Очень тонкое облако из розового и белого. На некоторых ветках цветы ещё бутончики плотные, нежно-розовые. На других уже раскрылись. И первые лепестки падают медленно, кружась, на тёмную воду пруда. Они плывут крошечные розовые лодочки.

И я впервые за много дней забываю обо всём.

О броши. О тётке. О Ёнсу. О Суён. О том, что я не у себя дома. О том, что я в чужом теле. Всё это становится не важно на одну секунду, на одно мгновение, потому что цветётпоккот-наму , и весь мир ушёл, и осталось только это дерево.

Я медленно подхожу к нему. Касаюсь шершавой коры.

— Так вот ты какая, — шепчу я. — Корейская весна.

Я смотрю вверх. На ветви. Лепесток падает мне на щёку холодный, лёгкий, мокрый от росы. Я закрываю глаза.

И стою так.

Сколько не знаю.

И потом за спиной голос.

— Госпожа Ён.

Я узнаю этот голос. Я бы узнала его, где угодно. В любом времени. В любом мире.

Я медленно оборачиваюсь.

И Хван стоит в нескольких шагах от меня.

В простом синемчоллик е для верховой езды. Без шляпы. Без свиты. Один. С тонкой лентой, удерживающей волосы. С тёмными глазами, в которых что-то новое. Что-то более глубокое, чем тогда, на банкете. И тогда в павильоне с чаем. Что-то, что я не хочу узнавать. Не сейчас. Не здесь. Не под этим деревом.

—Ванъе . — Я кланяюсь. — Простите, я не слышала, как вы вошли.

— Это я простите, — говорит он. — Я не звонил у ворот. Стражник пропустил меня без объявления. Я… я не хотел никого тревожить.

Я молчу.

Это уже четвёртая встреча нет, пятая, я уже сбилась. И всё та же история: предлог, повод, «случайно проезжал», «случайно зашёл». А он заходит. Заходит к моим воротам. К моей беседке. К моей вишне.

Не к нам. Не «к дому министра». Не «к госпоже Ён Хварин».

К ней.

— Вы пришли к отцу? — спрашиваю я тихо. — Его нет дома.

— Я знаю.

И он смотрит мне в глаза. И в его взгляде что-то такое, что я не могу выдержать. Я опускаю глаза.

—Ванъе , — говорю я. — Это неприлично. Если кто-нибудь увидит, что вы навещаете дочь министра в отсутствие отца, в саду, без свидетелей…

— Я знаю.

— Тогда зачем?

Тишина.

И, он делает шаг ближе.

Один шаг.

И тут же, я слышу где-то в листве шуршит. Лёгкий звук. Маленький. Кто-то прошёл за беседкой. Может быть, садовник. Может быть, Сори. Может быть кто-то ещё.

И принц замирает. Один шаг и стоп. Не приближается больше. Уважает границы. Не подвергает меня риску.

— Простите, — говорит он тихо. — Я не должен был.

И впервые за все наши встречи, я вижу: он растерян. Он, наследный принц, второй по власти человек в стране, привычный, я знаю по канону к тому, что любая просьба исполняется до того, как он её формулирует. Стоит растерянный, в трёх шагах от меня. И не знает, что сказать.

—Ванъе . — Я говорю это очень мягко. — Что вы хотите?

Он молчит.

— Я… — он начинает. И останавливается. И начинает заново. — Я хочу узнать. Кто вы.

Я смотрю на него.

— Я Ён Хварин. Дочь министра Ёна.

— Нет.

—Ванъе …

— Нет, — повторяет он. — Я знаю Ён Хварин. Я видел её в прошлом году, в дворце, когда отец представлял мне дочерей министров на бал благородных девиц. У той Хварин были глаза, как у её отца. Тёмные. Холодные. Расчётливые. Та Хварин не подарила бы свой платок безродной девушке. Та Хварин не смотрела бы на меня, как смотрите вы сейчас.

— А как я смотрю?

Он молчит.

И потом очень тихо говорит:

— Так, как будто узнаёте меня.

И вот тут у меня в груди что-то обрывается.

Потому что конечно. Конечно, узнаю. Я знаю его лучше, чем он сам, может быть, себя знает. Я видела его в каждой сцене дорамы. Я знаю, как он смеётся в одиночестве. Знаю, как сжимает кулаки. Знаю, что у него на запястье шрам узкий, тонкий, от того дня, когда он семилетним мальчиком упал с лошади, и старший брат не пришёл за ним до утра. Я знаю, как он плакал, когда умерла его мать. Один раз в жизни над её гробом. Больше никогда.

Я знаю его, потому что мне его написали. Сценаристы. Актёр, который его играл, прорабатывал каждую морщинку, каждую интонацию. И я полюбила этого человека на экране, сквозь экран, четыре месяца моей жизни, плёночное, нереальное, без шанса.

А он здесь настоящий. Живой. И, он не знает, не понимает, не должен этого знать, но мы с ним связаны такой странной, односторонней, ужасной связью, что у меня от неё дрожат пальцы.

—Ванъе , — шепчу я. — Прошу вас. Идите.

— Хварин.

И впервые он называет меня по имени. Не «госпожа Ён». Не «дочь министра». Хварин.

Звучит, как у него на языке выходит, как ласка.

— Я хочу узнать вас, — повторяет он. — Не как наследный принц. Как…

Он замолкает. Не находит слова. Не должен находить.

— Как просто человек, — заканчивает он.

Лепесток падает между нами. Я смотрю, он приземляется на влажную землю точно посередине той дорожки, что разделяет нас.

—Ванъе , — я говорю это, не глядя на него. — Вы знаете, что произойдёт, если я скажу «да»?

— Знаю.

— Скандал.

— Знаю.

— Мой отец…

— Я знаю, что ваш отец, госпожа Ён. Я знаю это лучше, чем вы думаете.

Я поднимаю глаза.

— Что вы знаете?

Он молчит.

И потом очень тихо, очень спокойно говорит:

— Я знаю, что он опасен. Я знаю, что он строит. Я знаю больше, чем мне хотелось бы знать. И именно поэтому простите меня за это, госпожа Ён, я и не должен был сюда приходить. Никогда. Ни разу. И, тем не менее, я приходил. Уже пятый раз.

Я не могу не могу отвести глаз.

— Зачем? — спрашиваю я. — Если вы знаете?

— Потому что, — он говорит это очень-очень тихо, — впервые в жизни я нашёл что-то, ради чего хочу быть глупым.

Лепесток падает мне на волосы.

Я не могу дышать.

— И я понимаю, — он продолжает, не сводя с меня глаз, — что вы дочь моего врага. Что между нами не может быть ничего. Что я разрушу вас одним только своим присутствием. И, тем не менее. И, тем не менее.

—Ванъе …

— Я не прошу вас отвечать сейчас. Я не прошу вас ничего обещать. Я только прошу позвольте мне приходить. Иногда. Тихо. Не настаивая. Я никогда не подойду к вам ближе, чем сейчас. Я никогда не дам никому повода для шёпота. Я просто хочу иногда увидеть, что вы живы. Здоровы. И улыбаетесь.

Я смотрю на него.

И вдруг впервые за весь этот месяц, мне так больно, что я готова сесть прямо здесь, на холодную траву, и плакать.

Потому что я знаю знаю, наверняка, всем сердцем, что эта любовь не должна была случиться. Что у него судьба. И у меня судьба. И они не совпадают. И что бы я ему ни сказала сейчас, что бы я ни обещала, через год, или через два, я уйду. Если выживу. Уйду в свой мир, в свою квартиру, к маме и папе и к Барсику соседки. И он останется здесь. С чужой женщиной, которая будет носить моё лицо. Или без меня вовсе. И я даже не смогу с ним попрощаться по-человечески.

И ещё я знаю кто-то в этом мире готовит мне эшафот. Кто-то заказал яд. Кто-то носит броши из универмага «Лотте». Кто-то ждёт, когда я сделаю шаг и тогда меня казнят.

И если я сейчас разрешу ему «приходить», я подпишу ему смертный приговор. Потому что мой отец узнает. Потому что моя тётка узнает. Потому что кто-то узнает.