В третью ночь я сажусь у окна на жёсткие колени, в одной нижней рубахе, с распущенной косой, и смотрю на спящий двор. Луна высокая. Серебрит черепицу. Где-то далеко лает собака. Где-то ближе ходит ночной сторож с колотушкой, тук, тук, тук, размеренный звук, который, наверное, должен успокаивать, но у меня от него только сильнее колотится сердце.

И я начинаю думать. Не панически просто. По списку.

Кто мог это сделать?

Первое: настоящая Хварин. Она лежит где-то во мне, спящая, или, что страшнее, её душа застряла где-то ещё, и она могла как-то… действовать. Нет. Глупо. Я в её теле. Никаких подёргиваний я не ощущаю. Никаких голосов в голове.

Второе: отец. Ён Санмин. По канону главный злодей дорамы, человек, который привёл к казни собственной дочери. У него мотив. У него связи. У него деньги, чтобы нанять отравительницу. Но зачем ему травить Суён сейчас, в начале сюжета? Это слишком рано. Он узнает о её скрытом родстве позже. И он не действовал бы через посредников, выдавая себя за меня, он играет жёстче и прямее.

Третье: кто-то другой в доме. Слуги. Управляющий. Может быть, родственники, о которых я ещё ничего не знаю.

Четвёртое и это самое страшное кто-то снаружи. Кто-то, кто знает обо мне. Кто-то, кто знает достаточно, чтобы говорить от моего имени так уверенно.

Я опускаю голову на сложенные руки.

Я не сыщик. Я не детектив из дорамы. Я переводчик, которая в кулинарных терминах путаеткимчи икимбап . У меня нет плана.

Но кое-что у меня есть. Сори. Суён. И внутренний голос Алины, который пока ещё умеет рассуждать.

Утром я начинаю.

— Сори. — Я говорю это ровно, за завтраком, как будто прошу что-то бытовое. — Расскажи мне о доме.

Она поднимает глаза от подноса.

— О… доме,агасси ?

— Да. Кто здесь живёт. Кто работает. Кто бывает. Я хочу, будто впервые слышу.

Она молчит несколько секунд. Я вижу, она хочет спросить «зачем», но не спрашивает. Только кивает.

— Хорошо,агасси . Господин ваш отец. Вы. Молодой господин Ёнсу ваш брат. Он в дальнем павильоне, в восточном крыле, вы давно его не навещали,агасси . Он… он болеет всё чаще.

Я замираю.

Ёнсу. Младший брат Хварин. Я о нём почти забыла точнее, я знала, что он есть, мне Сори говорила, но я не понимала, что он живёт здесь же, в нескольких павильонах от меня. Я ни разу его не видела.

В дораме его не показывали. Совсем. Я не помню ни одного эпизода с ним. И сейчас я понимаю может быть, потому, что Хварин сама о нём забыла. Может быть, потому, что отец прятал его.

— Я… — я сглатываю. — Я зайду к нему.

— Сегодня,агасси ?

— Сегодня. После завтрака.

Сори кивает. И еле заметно улыбается уголком губ. Как будто это самая хорошая новость, которую я ей сказала за весь месяц.

— Дальше, — говорю я. — Кто ещё?

— Управляющий, господин Ан. Он отвечает за хозяйство. Преданный человек, у вашего отца уже двадцать лет. Госпожа Ким старшая по женской половине, она шила ваш ханбок к банкету. Она тоже давно у нас, ещё ваша матушка её брала. Повара, прачки, садовники, конюхи, носильщики… много. У ворот двое стражников, всегда. Ещё писец вашего отца, господин Чо, он живёт в флигеле у западных ворот.

— А кто бывает?

— Гости,агасси . Друзья господина. Соседи-министры. Иногда учёныесонби ¹. Иногда гонцы из дворца. И… — она колеблется. — И женщины.

— Какие женщины?

— Иногда к господину приходят… женщины. Изкибана ². Господин принимает их в своём флигеле в восточном крыле. Никогда здесь, в главном доме, после того, как умерла госпожа. Но иногда там.

Я киваю. Это нормально для эпохи. Ничего удивительного.

— А ещё кто? — спрашиваю я. — Из родственников?

Сори думает.

— Госпожа Чан, ваша двоюродная тётка по матери. Живёт в нашем доме уже два года, с тех пор как овдовела. У неё свой павильон, северный, у пруда. Она пожилая, редко выходит. Иногда вы её навещаете,агасси . Раньше.

Двоюродная тётка по матери. О ней я тоже не помню ни из канона, ни из тех мелочей, что Сори мне рассказывала за этот месяц.

— Госпожа Чан. — Я киваю. — Я её тоже навещу.

— Сегодня,агасси ?

— Сегодня.

— Хорошо,агасси .

Я доедаю молча. Думаю.

В этом доме слишком много людей, которых я не знаю. Слишком много дверей, в которые я не заглядывала. Если кто-то здесь играет за меня, он, скорее всего, прямо у меня под носом. И первое, что я могу сделать, посмотреть, у кого этот нос.

Восточное крыло другое.

Я понимаю это сразу, как только пересекаю границу между главным двором и узкой галереей, которая ведёт в восточные павильоны. Здесь тише. Циновки на полу пыльнее. Бумагаханджи на одной из дверей надорвана у самого пола, и никто её не подклеил. Здесь живёт кто-то, кто не важен.

Сори ведёт меня. У последнего павильона небольшого, в один этаж, с маленьким двориком, в котором посажена одинокая сосна, она останавливается.

—Агасси , — говорит она тихо, — может быть, я подожду здесь?

— Зачем?

— Молодой господин… он стесняется. При чужих ему труднее.

Я смотрю на неё. Понимаю.

— Хорошо. Жди.

Я делаю шаг вперёд. К двери. И вдруг на секунду, мне страшно. Не так страшно, как у министра-отца. Иначе. Я сейчас войду к мальчику, которого Хварин настоящая Хварин должна была любить. И я не знаю, как с ним говорить. Я не знаю, что между ними было. Что она ему обещала. Что забыла.

Я делаю вдох.

Открываю дверь.

—Орабони ³? — раздаётся изнутри детский голос. Удивлённый. Растерянный.

— Это я, — говорю я.

Тишина.

И потом тихо, как будто не верит:

— Сестра?

Я вхожу.

Комната небольшая. На полу разложены свитки, прописи, маленькая чёрная тушечница с разведённой тушью. У окна, на низком табурете, сидит мальчик. Лет десяти. Худой слишком худой. Большие тёмные глаза на бледном лице. Волосы заплетены в одну тонкую косицу мальчики из знатных семей не стригутся до совершеннолетия. На нём простая сераярубаха , как у учёного, и кисть для письма в руке. Над губой у него чернильное пятно.

Он смотрит на меня и в его лице такое… изумление. Такое… что-то.

— Ты пришла, — говорит он.

Голос у него мальчишеский, но звонкий. И тихий.

— Я пришла, — говорю я.

И тогда он встаёт. Откладывает кисть. Делает шаг ко мне осторожно, как будто боится, что я растаю. Останавливается в шаге.

— Ты надолго?

И в этой коротенькой фразе таких много вещей. «Раньше ты приходила и сразу уходила». «Раньше ты на меня сердилась». «Раньше я тебя боялся».

Я смотрю в его глаза. Большие. Тёмные. Чуть прищуренные близоруко, наверное.

И понимаю, что мне сейчас нужно сделать.

Я опускаюсь на колени. Чтобы быть с ним вровень. И раскрываю руки.

— Иди сюда,тонсэн ⁴, — говорю я.

Он смотрит на меня очень, очень долго.

И потом, как будто прорвало плотину кидается ко мне. Маленькое тёплое тельце, тонкие лопатки под рубашкой, голова, которая упирается мне куда-то в плечо. Он не плачет. Не дрожит. Он просто стоит, прижавшись ко мне, и дышит быстро, прерывисто, как будто давно разучился делать это медленно.

Я обнимаю его.

Я не знаю, что Хварин когда-либо его обнимала. Может, в детстве, до того как умерла мать. Может, никогда. Но сейчас, я обнимаю его. Очень крепко. И гладью по тонкой косичке. И зарываюсь носом в его волосы, они пахнут тушью, бумагой и чем-то детским, я знаю этот запах из дома, у моей подруги младший брат, и от него пахло так же.

— Прости, — шепчу я ему в макушку. — Прости, что не приходила.

Он молчит. Только сильнее прижимается.

— Я теперь буду приходить. Слышишь? Каждый день.

— Правда? — он шепчет в плечо.

— Правда.

— А отец…

— Отцу не скажем.

Он молчит.

Потом очень тихо фыркает. Это смех. Едва заметный.

—Нуна ⁵, — говорит он. И в его голосе что-то новое, чего, я уверена, в этой комнате не было давно. —Нуна , у тебя на щеке моя тушь.

Я отстраняюсь. Касаюсь щеки там действительно пятно. От его лица.