Это, оказывается, не так сложно. Тело помнит больше, чем я ожидала. Если я перестаю думать и просто двигаюсь, руки сами складывают кореым правильным узлом, ноги сами знают, как сесть на циновку спина прямая, колени вместе. Когда мне приносят пиалу с супом, я машинально подношу её к губам нужным жестом двумя руками, чуть склонив голову.

Но внутри…

Внутри я каждую секунду помню, что я, это не она. Что моё имя, Алина. Что у меня в чёрной кожаной сумке, которая осталась там, в моей квартире, лежит мой паспорт, и в нём написана фамилия моей мамы… Что у меня остался в квартире ноутбук с открытым, на финальной серии, браузером. Что у меня есть жизнь, в которую мне нужно вернуться…

Иногда, особенно ночью, я просыпаюсь от ужаса. Что если я больше никогда не вернусь? Что если я застряла тут навсегда?

Я ещё не позволяю себе об этом думать всерьёз.

Пока план прост: прожить как можно больше, не выдавая себя.

И сегодня я делаю первый осознанный ход. Конечно, это очень рискованно и возможно, меня не так поймут, но мне нужно так поступить…

— Сори, — говорю я за завтраком. — Я хочу пригласить госпожу Чхве Суён к нам на чай.

Сори чуть не роняет пиалочку.

— Агасси, — она быстро ставит блюдо на столик. — Госпожу Чхве?

— Да. Я хочу… загладить вину за тот пролитый чай. Я подарила ей платок, но этого мало. Девушка в её положении могла истолковать тот случай дурно. Я хочу её успокоить…

Сори смотрит на меня. Долго. Я уже привыкаю к этим её долгим взглядам, она ничего не говорит, ничего не спрашивает, но я знаю, что она понимает, что я какая-то странная. Что-то изменилось во мне после той ночи, но вероятно, она пока не понимает и не видит, что именно изменилось.

— Хорошо, агасси, — говорит она. — Я отнесу приглашение лично. Чтобы не было кривотолков.

— Спасибо.

Я смотрю в свой суп. На поверхности тонкие водоросли. Я больше не нахожу странным их вкус.

— Сори.

— Да, агасси?

— Спасибо тебе.

Она склоняет голову.

— За что, агасси?

— За всё, — говорю я. И впервые с того утра, как я очнулась тут, я улыбаюсь по-настоящему..

И, впервые, Сори искренне улыбается мне в ответ. По-человечески просто и добро.

В эту секунду я понимаю у меня в этом мире уже есть один человек, который, если что, будет на моей стороне…

Но этого пока что очень мало.

Чхве Суён приходит на следующий день.

Я жду её в чайном павильоне в саду. Маленький, открытый со всех четырёх сторон, с черепичной крышей и низким лаковым столиком. Я приказала постелить мягкие подушки и принести лучший фарфор. Жасминовый чай, который, как я узнала из расспросов Сори, любит мать Суён. И сладостихангва ¹, красивенные разноцветные рисовые конфеты в форме цветов.

Я нервничаю.

Сори стоит за моей спиной молчаливая, ровная. Я слышу её дыхание. От этого мне немного легче.

Слуга объявляет:

— Госпожа Чхве Суён, агасси!

Я встаю.

Она входит во двор павильона. Сегодня на ней ханбок чуть лучше, чем тогда, на банкете. Светло-зелёный, с белой чогори. Волосы заплетены в косу с зелёной лентой. На руке тонкий браслет, единственное украшение. Она кланяется. Низко. Слишком низко.

— Госпожа Ён, — говорит она. — Благодарю вас за эту честь.

— Госпожа Чхве, — отвечаю я. — Это я благодарна, что вы пришли. Прошу.

Она поднимается на низкое возвышение павильона. Опускается на колени напротив меня. Поднимает на меня глаза большие, зеленовато-карие, опасливые.

В её глазах недоверие.

Я понимаю. На её месте я бы тоже не доверяла. Дочь могущественного министра, известная в столице своим высокомерием, вдруг приглашает её никого, провинциалку на частный чай. После того, как на банкете «случайно» испортила свою одежду и подарила платок.

— Чаю? — спрашиваю я.

— Да, пожалуйста, госпожа Ён.

Я наливаю ей сама. Я веду себя намеренно мягко, чтобы завоевать ее доверие. Я знаю, как это читается… все могут подумать, что я опускаюсь до её уровня. Так у тут не принято. Но мне всё равно. Мне нужно, чтобы она поняла, я не враг.

Передаю ей чашку двумя руками, по этикету. Она принимает и тоже двумя руками. Делает глоток.

— Прекрасный чай, госпожа Ён.

— Зовите меня Хварин, — говорю я.

Она замирает. Чашка в её руках чуть дрожит.

— Госпожа?

— Хварин. Так короче. Мы же сверстницы.

Она ставит чашку на столик. Медленно. Очень осторожно. И смотрит мне в лицо.

— Госпожа Ён, — говорит она тихо, — простите, но я не понимаю. На банкете вы… а сегодня вы… и я не знаю, чего вы от меня хотите…

Я молчу.

Она такая… настоящая. Не как в дораме. В дораме Суён была святая. Идеальная. Кроткая. А эта Суён, передо мной, настоящая. Усталая. С тенью под глазами. С недоверием в голосе. С прямой спиной, потому что она знает, что в любой момент я могу её унизить, и она готовится.

И я понимаю.

Я понимаю на одну долю секунды, очень ясно: если я буду играть, она меня раскусит. Если я буду осторожной, она будет осторожной. Если я буду лгать, она будет лгать.

Мне нужно сказать ей правду.

Не всю. Но кусочек можно…

— Госпожа Чхве, — говорю я. — Сун.

Она моргает. Я назвала её по уменьшительному имени. Это очень… близкое обращение.

— Я… — я делаю вдох. — Я была глупой. Раньше. Я думала, что быть дочерью моего отца, это значит быть выше всех. Я… кого-то обижала. Кого-то унижала. Я не очень горжусь собой.

Она молчит.

— А недавно, — я не отвожу глаз, — недавно со мной произошло… не важно что. Просто, я многое поняла. И мне захотелось… попытаться по-другому. Я не знаю, что из этого выйдет. И мне нужен… мне нужен хоть один человек, который поверит, что я могу быть другой. Я подумала может быть, это вы.

Она смотрит на меня очень долго.

— Почему я? — спрашивает она тихо.

Я не знаю, что ответить. Потому что я знаю, что ты главная героиня моей любимой дорамы? Что я обожаю тебя третий год, что я плакала над финалом?

Я говорю просто:

— Потому что я могла вас унизить. И не сделала этого. И теперь между нами есть… как сказать… долг? Не вы мне должны. Я вам. А когда есть долг, есть и связь. Это уже что-то…

Она снова молчит.

И потом медленно, очень осторожно улыбается.

Маленькой, осторожной, не до конца, на одну четверть улыбкой.

— Госпожа Ё… — она поправляется. — Хварин. Я… я попробую вам поверить.

— Спасибо, — говорю я.

И голос у меня вполне по-настоящему дрожит.

Мы пьём чай.

Потом она рассказывает мне о своей тёткечомо , которая «такая, что ушам не верится». Я смеюсь. По-настоящему. Просто потому, что Суён умеет рассказывать смешно.

Она оттаивает. Я вижу это сразу.

— Хварин, а у тебя есть братья или сёстры?

— Брат. Младший. Ему скоро десять. Его зовут Ёнсу.

Она кивает.

— А у тебя?

— А я единственная, — говорит она. — Есть мать. Отца не помню, он умер, когда мне было два…

— Прости…

— Это давно было, — она пожимает плечами. — Мама целительница. Я ей помогаю иногда. Если кому-то нужно лекарство.

И что-то у меня внутри щёлкает.

Целительница. Лекарство.

В каноне это будет важно, Суён в дораме спасает раненого принца с помощью своих лекарских знаний. Где-то в районе пятой серии.

Я молчу. Не выдаю себя.

— Это, наверное, прекрасное дело, — говорю я. — Помогать.

— Иногда. Иногда нет. Иногда я не успеваю. — Она опускает глаза. — На прошлой неделе один мальчик в нашем переулке. Лихорадка. Мама дала лекарство, но… слишком поздно. Он умер.

Я смотрю на её опущенные ресницы. Длинные. Тёмные.

— Сун, — говорю я. — Это не твоя вина.

— Я знаю, — она поднимает глаза. — Просто… иногда тяжело.

Мы пьём чай.

И тут я понимаю, она такая же, как я. Девушка двадцати с небольшим, у которой свои страхи, свои потери, свои сложности. Не «главная героиня». Не «святая». Не «соперница». Простая девушка.

И моя задача не «дружить с ней, чтобы её спасти». Моя задача действительно дружить с ней. Потому что она хорошая. И я её, кажется, начинаю любить.