– Разберусь, – махнул я рукой, подбежал к Пепельной, отвязал ее от жерди и погнал обратно в пригород.

Не знаю, где живет беременная, но можно будет поспрашивать у местных. В первую очередь я использую древний знак материнства. Помещу его в центр руны. Затем добавлю защитные знаки, чтобы удержать жизнь и не дать болезни развиться. И только в конце нарисую волнистые линии, обозначающие потоки энергии и удерживающие связь, а также останавливающие разрушение. Очень надеюсь, что я не опоздал.

Я гнал Пепельную так, что вслед звучали гневные выкрики, но вперед меня подгонял страх за женщину. Она сказала, что осталось еще три месяца носить ребенка. Это значит, что если он сейчас родится, то не выживет. Я не мог допустить гибели ребенка из‑за моих пробелов в знаниях.

Подъезжая к дому, я с облегчением выдохнул. Среди собравшейся толпы, опершись о забор, стояла та самая женщина и грызла яблоко, поглаживая живот.

– Идите за мной, – я спрыгнул с Пепельной, взял женщину за руку и повел к дому.

– Куда ж так быстро‑то? Не поспеваю я, – пожаловалась она, переваливаясь с ноги на ногу.

– Чем быстрее, тем лучше.

Мы зашли в дом, прошли мимо ничего не понимающего Ерофея в комнату приема.

– Покажите живот, – велел я, едва закрыв дверь.

Женщина послушно развязала веревки и спустила все три цветастые юбки. Паутина захватила еще часть живота и теперь еле заметно пульсировала. Медлить нельзя.

Я опустился на колено перед женщиной и прямо на округлившемся животе принялся рисовать руну. Времени на то, чтобы хорошенько над ней поработать и со всех сторон обдумать, не было. Я понимал, что, когда болезнь достигнет нужного уровня развития,не смогу ничего сделать. Процесс будет не остановить и не повернуть вспять.

Осторожно, сверяясь со своими знаниями, я рисовал руну. В это время в комнату заглянул Ерофей. Он с подозрением наблюдал за моими действиями.

Когда осталась последняя волнистая линия, я увидел, как дрожит моя рука. Руна оказалась очень сильной. Настолько сильной, что вычерпала из меня всю энергию без остатка.

– Еще немного, – прошептал я, аккуратно выводя трясущимся пальцем линию, которая еле светилась из‑за недостатка энергии.

Когда руна была готова, я в напряжении уставился на нее, ожидая, что будет дальше. Время тянулось бесконечно медленно. Вдруг она озарилась ослепительно белым светом и исчезла. Вместе с тем пропала красная паутина.

Я с облегчением выдохнул и сел на пол.

– Ты чего, парень? Тебе плохо, да? – встревожилась женщина.

– Все нормально. Отойду. А вы здоровы, – улыбнулся я.

Она приложила руку к животу и кивнула.

– И впрямь больше не тянет. Стало быть, помогли твои руны?

– Помогли.

– Вот спасибо! А то я уже думала, что снова придется в больницу идти, а мне там ой как не нравится, – она быстро надела все три юбки, вытащила из декольте скрученные купюры и протянула мне. – На, держи. Муж велел отдать, если поможешь.

Ерофей быстро подошел к женщине и забрал деньги. Я по‑прежнему не мог подняться. Хотелось просто лечь и не двигаться.

– Я тебе сейчас компот из вишни принесу. Он сладкий, поможет. А то на тебе лица нет, – сказала беременная и вышла из комнаты.

Ерофей помог мне подняться и вывел на кухню.

– Сядь за стол. Супа налью. Видел, сколько народу у калитки собралось? Ты мне здоровый нужен, – сухо проговорил он.

В это время в дверь сильно постучали, а затем резко распахнули. На пороге появился тот самый городовой, которого я видел на площади – с густыми усами.

– А ну‑ка, знахарь, покажи мне бумагу, что имеешь право лечить людей! Или ты самозванец? – громыхнул он басом и вперился в Ерофея грозным взглядом.

Час от часу не легче.

Ерофей сделал два шага назад, испуганно глядя на городового. А тот, громыхая набойками на каблуках, прошелся по дому, заглянул во все комнаты, мельком взглянул на меня и остановился напротив Ерофея, сверля его глазами из‑под насупленных бровей и положив руку на черную кобуру с револьвером.

– Ну? Где документы?

– Господин… э‑э‑э… городовой, добро пожаловать, – с трудом совладав с собой, Ерофей растянул губы в льстивой улыбке. – Может? хотите чего‑нибудь выпить? Есть молоко, квас…

– Ты мне зубы не заговаривай! В тюрьму захотел?

– За что? – изобразил он искреннее удивление. – Что я такого сделал? Только добро людям приношу. Лечу с утра до вечера, сил не жалею.

– Документы твои где? Слышал, ты людей принимаешь без надлежащих документов и разрешения от городских властей не имеешь. Это серьезное преступление! За это и в тюрьму можно надолго загреметь.

Ерофей весь как‑то поник под суровым взглядом представителя власти и съежился, затравленно глядя на него снизу вверх.

– Господин городовой, я ведь ничего плохого не делаю, – слезливо проговорил он, заламывая руки. – Я всего лишь стараюсь помочь людям. Вы сами можете спросить, ведь не просто так они стоят у нашего забора и ждут приема. Уж войдите в положение и пожалейте больных и страждущих.

– Какое мне до этого дело? Государь наш батюшка не для того жалованье нам, городовым, платит, чтобы мы «в положение входили», – скривил он губы. – Закон суров, и все должны его придерживаться. А кто этого не хочет…

– Почему же не хочу? – принялся оправдываться Ерофей. – Я бы хотел получить разрешение, но ведь это дело хлопотное и дорогое.

– И что с того? А если ты угробишь кого? С кого спросят? С нас! С власти! Скажут: как вы допустили, что без документов человек других лечил? Куда же вы, служивые, смотрели?

Я наблюдал за ними и неспешно ел суп. Всем: мне, Ерофею и городовому было понятно, для чего понадобилось это представление, поэтому я нисколько не переживал, что больше мы не сможем заниматься лечением. Ложку за ложкой я ел густой наваристый суп и ждал, когда же городовой озвучит сумму.

– Я все понимаю, – Ерофей обреченно вздохнул. – Вы выполняете свой долг, а я – свой. Но ведь мы всегда можем договориться.

Городовой внимательно слушал лекаря, и по его лицу ничего нельзя было понять.

– Ведь оба для блага людей стараемся, – продолжал Ерофей. – Негоже нам ссориться и против друг друга идти. Надо как‑то вместе по жизни двигаться и помогать.

– Хорошо. Если найдешь, что положено, то могу на время глаза закрыть, – сухо произнес городовой.

– Сейчас, не извольте беспокоиться. Я быстро, – лекарь метнулся в комнату, где мы спали.

Послышался какой‑то грохот, звук отодвигаемого комода, затем шуршание купюр и звон монет. Городовой с интересом прислушивался, по‑прежнему не обращая на меня никакого внимания,

Через минуту Ерофей вернулся и нерешительно протянул руку, в которой были зажаты скрученные деньги.

– Надеюсь, этого хватит, чтобы мы поняли друг друга. Сами понимаете, мы с учеником только приехали в ваш город. Потратились на жилье, на самое необходимое, – извиняющимся тоном сказал Ерофей, заглядывая в глаза городовому, который молча взял деньги, расправил купюры и быстро пересчитал.

– Ладно, оставайтесь пока, – с тяжелым вздохом ответил городовой, будто нехотя убрал деньги в нагрудный карман, развернулся на каблуках и направился к выходу.

Уже открыв дверь, он бросил через плечо:

– Займись бумагами, через месяц снова приду.

Когда тяжелые шаги стихли на крыльце и со скрипом захлопнулась калитка, Ерофей перестал притворяться и, не сдержавшись, сплюнул на пол.

– Вот ведь сволочь! Вымогать у меня вздумал! Скотина! Знаю я таких правильных, законом прикрывающихся. Потом снова заявится и еще больше возьмет. У‑у‑у, паскуда! – он поднял кулак и потряс им.

– А может, сделать документы? – уточнил я. – Тогда и платить не придется.

– Думай, что говоришь! – прикрикнул он, продолжая кипеть от злости. – Как я эти документы сделаю, если у меня нет образования? Там диплом с медицинской академии нужен. И чтобы не меньше пяти лет в больничке поработал. Здание чтоб подходило по каким‑то там требованиям, – перечислял он, загибая пальцы. – А потом все равно платить будешь, только уже не городовому на лапу, а в казну.