Мужчина затих, прислушиваясь к моим словам, и даже будто немного протрезвел.

– А кто ты таков‑то?

– Знахарь Степан Устинов.

Пьяница хотел еще что‑то сказать, но тут дверь со скрипом открылась, и на пороге появился тот старший с высоким головным убором.

– Устинов, за мной, – сухо проговорил он.

Ерофей бросил на меня испуганный взгляд и шепнул:

– Бери все на себя.

Я ничего ему не ответил и вышел из камеры. В сопровождении еще одного городового мы вернулись в холл и начали подниматься на второй этаж.

– Веди себя прилично. Пока не спросят, рот не открывай. Если велено сесть – садишься. Если велено молчать – рот закроешь и ждешь, пока разрешат открыть.

– Куда мы идем? – напрягся я.

– К городничему Юрию Валентиновичу Филатову.

Мне сразу вспомнился тот неприятный человек, который наотрез отказывался подпускать меня к себе. Что ему нужно на этот раз? Хочет меня обвинить в своей болезни или еще что‑то придумал? А может, хочет накопать побольше информации о Ерофее?

Мы поднялись на второй этаж и оказались у двустворчатых синих дверей.

– Помни о том, что я тебе сказал, – предупредил меня мужчина и, распахнув двери, первым зашел в кабинет. – Господин городничий, как вы и приказывали, привели Степана Устинова.

Городовой грубо пихнул меня в спину. Я зашел и очутился в просторном, но довольно мрачном помещении с высокими потолками, обшитыми темной древесиной, и со свисающей массивной люстрой с тусклым светом. На серых стенах – раскрошившаяся от времени лепнина и множество портретов с суровыми мужчинами в мундирах и орденах.

Два высоких окна прикрыты тяжелыми шторами из рыхлой коричневой ткани, с трудом пропускающей свет снаружи.

Слева в углу – печь, обложенная синими изразцами, справа – тяжелый письменный стол из темного дерева. За столом в массивном кресле с кожаной обивкой сидел городничий и сверлил меня взглядом.

– Можете идти. Оставьте нас одних, – велел городничий, но в его голосе больше не было властности и высокомерия, только усталость.

Городовые вышли и прикрыли за собой дверь. Еще с минуту Филатов внимательно смотрел на меня, затем указал на стул с протертой обивкой.

– Садись.

Я не спеша подошел, опустился на стул и внимательно посмотрел на мужчину. Он изменился: осунулся, побледнел, и под глазами залегли темные круги. Также я обратил внимание на его руки с раздутыми пальцами. Болезнь явно прогрессировала.

– Степан Алексеевич Устинов, – проговорил он и открыл папку, что лежала перед ним на столе. – Оказывается, ты не так прост, как можешь показаться. Сначала тебя подозревали в связи с бандой «Волков», а потом ты же и помог их поймать. По сводкам на тебя вчера напали у театра, но нападавшего никто не выдал.

Он поднял на меня пронзительный взгляд, который будто видел меня насквозь.

– А еще про тебя в «Вестнике» написали. Уверен, после такой статьи у тебя отбоя от больных не было.

Он откинулся на спинку стула и вопросительно уставился на меня.

– Больных всегда много, – ответил я, не понимая, к чему он клонит.

– Это верно, – кивнул он и замолчал.

Я терпеливо ждал продолжения. Городничий еще раз перелистал папку, что лежала перед ним, затем захлопнул и отодвинул в сторону.

– Когда мне рассказали про знахаря, я решил, что речь про твоего опекуна, поэтому поехал именно к нему. Он сказал, что лечение поможет, надо только подождать, но с каждым днем мне становилось все хуже. Сегодня утром, когда я понял, что не могу даже перо в руках держать, меня такая злость взяла, что я велел немедленно найти всю информацию про вас и привести сюда, – он посмотрел на свои распухшие пальцы и тяжело вздохнул. – Хотел жестоко наказать, чтобы другим неповадно было обманывать. Но на обеде ко мне заглянул мой старый знакомый – Сева Базаров. Вот он‑то мне и рассказал, кто из вас двоих лекарь. Получается, не к тому я обратился за помощью, – он горько усмехнулся и поднялся из‑за стола.

С трудом доковыляв до окна, он отдернул занавески и открыл форточку, впустив в кабинет дневной свет и свежий воздух. Я заметил, что он стоял без обуви, в одних портянках, под которыми угадывались толстенные распухшие ноги.

Вернувшись за стол, он осторожно опустился в кресло и сморщился от боли.

– Прошу извинить меня за прежнее поведение, – проговорил он. Слова давались ему с трудом, будто он не привык просить прощения. – Я признаю, что вел себя грубо по отношению к тебе. Подумать не мог, что ты и есть тот знахарь.

– Я принимаю ваши извинения, – ответил я.

Городничий с облегчением выдохнул и продолжил:

– Готов заплатить, сколько скажешь, только вылечи меня. Мой отец умер от этой же болезни. Сначала весь распух, а потом не проснулся утром. Лекари сказали, что задохнулся. Я боюсь того же. Помоги мне. Очень страшно умирать.

– Я попробую, но ничего не обещаю. Как вы уже знаете, на меня вчера напали, поэтому вся энергия ушла на лечение.

– Сделай, что сможешь, – попросил он.

– Хорошо, раздевайтесь, – велел я.

Филатов сначала развязал портянки, затем снял мундир, рубашку и штаны, оставшись в одних портках. Переключив зрение, я осмотрел его внимательным взглядом. Болезнь предстала передо мной в образе морского создания лазурного цвета с длинными тонкими щупальцами, расходящимися к конечностям, хотя само оно сидело в груди. С таким я встречался впервые, поэтому ничего не знал об этой болезни. Однако было ясно, что без энергии я ничего не смогу.

– Я вижу вашу болезнь, но сегодня ничего не смогу с ней сделать. Моих сил пока недостаточно, – честно признался я. Ведь даже на «перенос» энергии явно не хватало.

– А если я того… Умру ночью? – еле слышно выдохнул он.

Я еще раз посмотрел на болезнь, от которой еле заметной паутинкой расползались щупальца по всей груди, и вынужден был признать:

– Все возможно.

Городничий был сам не свой. Узнав о том, что я не смогу его вылечить, он впал в уныние.

– Что же мне делать? Умирать совсем не хочется, – признался он. – Мне ведь даже пятидесяти нет. Отец мой почти до семидесяти дожил, а я… я не хочу умирать.

– Я попытаюсь вас вылечить, но только не сегодня, – терпеливо пояснил я. – Возможно, завтра мне удастся накопить достаточно энергии, и тогда…

– Я не переживу эту ночь, – прервал он меня. – С отцом было так же. Утром я не проснусь.

Он опустил голову и тяжело вздохнул. Я понял, что сейчас самое время решить свои проблемы.

– У меня есть одно предложение, – подал я голос.

Городничий поднял голову и внимательно посмотрел на меня.

– Какое еще предложение?

– Я останусь с вами и не дам умереть в обмен на то, что вы никогда не будете привлекать меня к ответственности за незаконное лечение, – уверенно проговорил я, смело глядя ему в лицо.

Филатов недоуменно смотрел на меня, будто не мог понять смысла сказанного. Ему потребовалось время, чтобы обмозговать мое предложение. Я же терпеливо ждал.

– Ты хочешь сказать, что не дашь мне умереть? – осторожно уточнил он.

– Да. У меня хватит сил, чтобы не позволить болезни удушить вас, но для этого я должен постоянно быть рядом с вами.

– Хм… А взамен ты просишь, чтобы я закрыл глаза на то, что вы делаете?

– Верно.

Он недовольно скривил рот, будто съел что‑то кислое. Я не понимал, почему он медлит, ведь на кону его жизнь.

– Я не могу обещать такого, – наконец ответил он. – Я всего лишь городничий, и есть люди, которые стоят выше меня. Если тобой заинтересуется жандармерия – я ничего не смогу сделать. Если получу приказ от губернатора – буду вынужден подчиниться и принять меры.

– Тогда дайте обещание, что по своей инициативе или по докладу городовых не будете делать ничего, что навредит мне, – сухо проговорил я, понимая, что он не врет.

– Это я могу обещать, – он поднял пухлую руку, на которую бросил раздраженный взгляд, и проговорил: – Я – Юрий Валентинович Филатов, городничий города Иркутска, обещаю, что никогда по собственной воле не буду привлекать тебя к ответственности за незаконное лечение горожан. Этого достаточно?