Сначала их выведут на центральную городскую площадь, где прилюдно зачитают приговор. Пусть все знают, за что эти негодяи получат свое наказание. Заодно поостерегутся те, кто занимается подобным.

Затем последует порка. Да так, чтобы их крики разносились далеко за пределы площади. Зеваки тут же сбегутся на шум, что будет еще лучше. Пусть все знают, насколько суров городничий.

В конце осужденных закуют в кандалы и проведут по площади, чтобы каждый мог плюнуть им в лицо или наподдать ногой под зад.

Обдумав все, он дал задание своим людям нарыть побольше информации о знахаре и поехал в свой любимый кабак обедать.

* * *

Я зашел домой. Ерофей просматривал газеты и не обратил на меня никакого внимания. Семен же предложил поесть и спросил о самочувствии. А Алевтина просто взяла меня за руку и улыбнулась.

После легкого перекуса творогом со сметаной и малиновым вареньем я хотел позвать Алевтину прогуляться, ведь сегодня впервые за долгое время у меня выдался выходной, но в это время с улицы послышался какой‑то шум. Ерофей метнулся к окну, выглянул и испуганно попятился назад.

– Ну вот и все, пропала моя головушка, – пролепетал он.

У нашей калитки остановилась повозка, обитая железом, на которой перевозили преступников. Из нее вышли пятеро городовых, зашли во двор и двинулись к двери.

– А все из‑за тебя, сволочь, – процедил сквозь зубы Ерофей и бросил на меня взгляд, полный ненависти. – Слишком разошелся. Надо было скромнее быть, тогда бы никто до нас не докопался.

– Это вы не вылечили городничего! Ваша вина! – возмутился за меня Семен.

– А ты вообще молчи, щенок, – огрызнулся лекарь.

Дверь резко открылась, и друг за другом зашли пятеро мужчин в черных мундирах и с оружием в руках. Один из них – по виду старший по званию с высоким головным убором – вышел вперед и, угрюмо взглянув на нас, произнес:

– Нам приказано доставить в городскую управу Ерофея Харитоновича и Степана Алексеевича. Кто из вас кто?

Ерофей сглотнул, откашлялся и несмело поднял руку.

– Я и есть Ерофей Харитонович, а вот этот, – он ткнул в меня пальцем, – Степан. Чего же от нас надобно?

– Идите за нами. Вам все объяснят, – развернувшись, он вышел первым, остальные городовые остались стоять, в напряжении глядя на нас.

Ерофей потоптался в нерешительности, затем снял с крючка свой кафтан и вышел на улицу. За ним вышли двое городовых, встав с двух сторон. Еще двое ожидали меня.

– Сема, если я не вернусь, отведи Алевтину к Полине Базаровой, – быстро проговорил я, обращаясь к перепуганному юноше. – Она за ней присмотрит. Накопленные деньги в сундуке лежат, на самом дне в портянки завернуты. Забери себе, а то в дом может кто‑то забраться. И про Грома с лошадьми не забудь. Если отец согласится, переведи их в свой двор. Если нет, пусть пока здесь поживут. Заплати за дом на месяц вперед. А если меня осудят, то…

– Пошевеливайся! – один из городовых грубо толкнул меня в плечо.

– Если осудят, все себе забери. Я только тебе доверяю, – скороговоркой проговорил я, похлопал его по плечу и двинулся к двери.

Уже спускаясь с крыльца, услышал, как зарыдала Алевтина. От жалости к бедной сироте у меня сжалось сердце. Ничего, Полина ее не оставит. По крайней мере, я на это очень надеюсь.

Нас посадили в повозку, и на этот раз пристегнули к цепям, что были прибиты к стенам. Повозка была другая, еще хуже той, в которой мне довелось в прошлый раз покататься. Внутри стоял такой тяжелый запах, что я невольно задержал дыхание. Похоже, совсем недавно в ней перевозили вонючих бродяг или… трупы?

Ерофей был бледен и напуган. Он пытался выяснить, по какой причине нас задержали, но городовые хранили молчание.

Ехать пришлось недолго, не больше пятнадцати минут, но на жестком сиденье с пристегнутыми к цепям руками и зловонным запахом, царившим в повозке, мне показалось, что прошла целая вечность, прежде чем мы остановились.

Дверь повозки открыли снаружи, и двое городовых, сняв с нас цепи, вывели на улицу. Я глубоко вдохнул чистый воздух, наполненный ароматами весенних цветов и зелени, и, прищурившись, осмотрелся.

Мы находились перед солидным двухэтажным каменным зданием, на двери которого висела вывеска «Городская управа». Здесь все говорило о строгости и властности: большие арочные окна, высокие колонны, массивные двустворчатые двери, фасады выкрашены в темно‑серый цвет. Здание было закрыто высокой оградой из частокола железных прутьев, неподалеку выстроены в ряд повозки с лошадьми. Рядом сновали городовые: кто‑то только приехал, кто‑то собирался выезжать.

На нас не обратили никакого внимания, когда мы в сопровождении строгих служивых двинулись к дверям.

Перешагнув через высокий деревянный порог, я ощутил прохладу каменного здания, а также запах старого дерева и сырости. Когда тяжелые двери закрылись за спиной, городской шум стих, и я словно очутился в подземелье своей крепости. Там, где мы держали врагов, пытавшихся пересечь границу.

Передо мной раскинулся холл с деревянными скамьями и столами вдоль стен. Слева широкая каменная лестница вела на второй этаж, а справа находился длинный коридор со множеством дверей.

– Идите вперед! – велел старший, и нас с Ерофеем тычками направили в сторону коридора.

– Ой, ой, разве можно пожилого человека так обижать? – пожаловался Ерофей, когда получил по плечу твердой рукояткой плети, так как не торопился выполнять приказ, а пытался разговорить молодого городового, который шел рядом с ним.

– Заткнись! – прикрикнул на него молодой и еще раз замахнулся.

Ерофей весь сжался и торопливо пошел рядом со мной.

– Бери всю вину на себя, – шепнул он мне. – Тебе все равно ничего не сделают. Ты несовершеннолетний и сирота к тому же.

– Какую вину? – спросил я.

– Любую. Все бери на себя. Ты же понимаешь, что без меня туго придется. В приют отправят или другого опекуна поставят. Уж лучше я, чем чужой человек.

Я хотел с ним поспорить, что чужой человек может оказаться в разы лучше, но не стал устраивать здесь разборки. Надо сначала выяснить, зачем нас сюда притащили. Если все дело в статье из газеты – это одно. А если в болезни городничего – совсем другое.

Нас привели к камере с железной дверью и, не говоря ни слова, запихнули внутрь. Кроме нас там сидели еще трое мужчин. Двое выглядели вполне прилично: чистые, ухоженные, в начищенных сапогах. Третий же лыка не вязал, но с каждым пытался поговорить.

– Вы кто такие, а? – прищурившись, посмотрел он на нас.

– Тебе какая разница? – нахмурил брови Ерофей и опустился на скамью у двери.

– А нет никакой разницы, – отмахнулся он, силясь рассмотреть нас пьяными глазами. – Я говорю вам – никого не боюсь! Поняли? Ни‑ко‑го! Я сам себе хозяин. Что хочу, то и ворочу.

Шатаясь, он подошел ко мне и ткнул пальцем в грудь:

– А ты‑то кто таков будешь? Лицо мне твое знакомо.

– Вам нужно отоспаться и прийти в себя, – спокойно сказал я, чувствуя от него вонь многодневного перегара и немытого тела.

Глаза невольно сами перестроились, и я увидел сущность в голове мужчины. Она выглядела как червь бледно‑желтого цвета, от которого расходилась такого же цвета аура.

– Ты чего на меня так пялишься, а? – недовольно нахмурился он и снова ткнул пальцем мне в грудь. – Не уважаешь? А?

Затем он развернулся и обратился к двум другим сидельцам.

– Этот молокосос меня не уважает. Как вам такое, а? Я ведь ему ничегошеньки не сделал, а он уже так пялится на меня, будто я ему денег должен, – тут он снова повернулся ко мне. – А может, тебе по шее дать, а? По шее хочешь получить, сопляк?

– Нет, не хочу, – спокойным голосом ответил я, нисколько не опасаясь забулдыги. – А вот вы бы лучше завязывали со спиртным, а то худо будет. Вы питаете сущность, что живет в вашей голове. Если сами не сможете ее одолеть, найдите меня… Конечно, если меня выпустят на свободу.