— Я очень рад любому, кому интересен Храм Лика Истинного. Надеюсь, тебе у нас так понравится, что ты пополнишь ряды наших прихожан, — он улыбнулся. — Подожди здесь, я открою.

Так же неспешно он свернул за здание, и вскоре послышался звук отодвигаемого засова.

— Прошу, заходи, — он распахнул передо мной дверь и отошел в сторону.

Как только переступил порог храма, почувствовал еле уловимый сладкий аромат какого-то растения и прохладу, как из склепа. Окинув взглядом просторное помещение с высоким потолком, я невольно вздрогнул — на меня со всех сторон смотрели… глаза. Вернее, много изображений одного глаза, заключенного в круг, от которого в разные стороны отходили линии, словно лучи.

Большие, маленькие — они были нарисованы белой краской на затемненных деревянных табличках разных размеров.

— Первым делом нужно провести обряд «Очищения», — мужчина указал на стол рядом с дверью. На нем стоял большой кувшин с водой и таз.

— Зачем? — совладав с собой, спросил я.

— Чтобы смыть ложь и дурные мысли.

— Мне сейчас не до этого. Меня ждет наставник. Я, пожалуй, пойду, — ответил я и попятился назад, стараясь не смотреть на таблички с глазами. Было стойкое ощущение, что они живые и наблюдают за мной.

— Если захочешь вернуться, сегодня вечером мы проводим «Пир Света». Ничего особенного: овощи, каши и несладкие ягодные напитки, но это объединяет наших прихожан. Мы много разговариваем, делимся переживаниями и даем друг другу дельные советы, — мужчина в сутане продолжал смотреть на меня так, что хотелось рухнуть перед ним на колени и во всем сознаться. Магия какая-то.

Я вышел из храма и бодро зашагал прочь. Мне хотелось как можно быстрее уйти, чтобы не чувствовать влияние пронзительных глаз, которые будто видели меня насквозь.

Лавку я нашел быстро, но хлеба не было. Лавочник попросил подождать, предупредив, что как раз в это время привозят свежий хлеб из пекарни, находящейся на другом конце Юрьевки.

Вокруг лавки уже столпился народ, ожидая свежего хлеба, поэтому я решил воспользоваться ситуацией и озвучить то, что велел лекарь. Заодно себе помогу, ведь еще неизвестно, когда смогу пополнить запас энергии, а в дороге может случиться всякое.

— Прошу внимания! — прокричал я сквозь гул голосов, взобрался на колоду, вокруг которой валялись щепки, и поднял руки вверх, чтобы обратить на себя внимание. — В Юрьевку приехал лекарь! Известный сибирский лекарь-шептун. С помощью заговоров он может излечить от любой болезни, даже от самой сложной! Он пробудет здесь только до полудня, поэтому торопитесь!

— Эй, парень, а где он — лекарь твой? — спросил молодой мужчина, возвышающийся над толпой — настоящий великан.

— На постоялом дворе.

— Зовут-то как?

— Ерофей... э-э-э… — вот тут я понял, что не знаю ничего, кроме имени: ни фамилии, ни отчества, ни принадлежности к чему-либо. — Знахарь Ерофей!

— Знавали мы таких знахарей. Деньги берут, а толку ноль, — махнула рукой старуха. — Пришлым до нас дела нет. Они только о своем кармане пекутся.

— Петровна, ты везде свой нос не суй! — крикнула женщина помоложе. Она прижимала к груди бидон с молоком. — Это тебе доживать год-другой остался, а нам еще жить и жить. Парень, сколько берет твой знахарь?

— В зависимости от болезни, — пожал я плечами.

— У меня отец лежачий. Уже второй год не встает. Может ли твой знахарь к нам домой прийти? — спросил тот самый великан.

— Это с ним лично надо договориться.

— А ты-то сам кто таков?

— Ученик его. Знахарю помогаю и сам лечу, — смело заявил я.

— Молод ты еще сам лечить! — выкрикнул кто-то из толпы.

— Дурак ты, Демид, — вступилась женщина с бидоном. — Не в годах дело, а в самом человеке. Вот тебе пятый десяток, а ума не прибавилось.

Пока толпа шумела и спорила, подкатила телега с деревянными лотками, полными свежего, еще горячего хлеба. Люди быстро разобрали его и разошлись.

Когда я, не спеша осматривая поселение, вернулся к постоялому двору, оказалось, что к Ерофею уже выстроилась толпа из желающих оздоровиться.

— Где тебя носит? — прикрикнул он на меня.

— За хлебом ходил, — показал я две буханки серого хлеба. Их было три, но по пути я съел половину одного, а остальное припас за пазухой для лошадей.

— Убери хлеб в повозку и бегом в дом. Я комнату снял. Будем там больных принимать, — Ерофей подошел к людям, которые забросали его вопросами.

Убрав хлеб в холщовый мешок из-под сухарей, юркнул на конюшню и угостил лошадей. Затем пошел в дом, куда уже направлялся Ерофей с щуплым сгорбленным мужчиной с желтушным цветом лица.

Внутри постоялый дом очень походил на тот, в которых мы уже бывали. Однако на этот раз лекарь снял не койки в общей комнате, а отдельное помещение. В комнате не было ничего примечательного: стол, стул и две табуретки. На столе уже стоял ящик с бутыльками, который Ерофей взял с собой из дома.

— Сядь сюда, — лекарь указал мужчине на табуретку у стола, — и говори, где болит.

Мужчина с тяжелым вздохом опустился, стягивая с головы вязаную шапку.

— Где болит? — задумчиво переспросил он и почесал затылок. — Даже не знаю.

— Что ж ты тогда пришел? Только время мое зря тратишь! — повысил голос Ерофей и обратился ко мне, указывая на дверь: — Веди следующего.

— Погоди, знахарь. Ты сначала выслушай, — произнес мужчина спокойным уверенным голосом, но в глазах была тоска и горечь.

— Говори уже. Сам видел, сколько народу, — с нетерпением проговорил лекарь и сел напротив, на второй табурет.

— Всех я потерял, — горестно вздохнул он и опустил взгляд на сцепленные пальцы. — Друг за другом смерть всю родню утянула. Как мать похоронил, так и худеть начал. Сам не знаю, что со мной. Вроде бы и ем как обычно, и сплю хорошо, а сил нет. Слабею день ото дня.

— Совсем ничего не болит? — с сомнением спросил Ерофей, оглядывая мужчину придирчивым взглядом.

— Нет, — задумавшись на мгновение, ответил он. — Только рассеянным стал. Часто забываюсь. Мысли путаются. Иногда долго ворочаюсь перед сном — все мне что-то мерещится да слышится. Бывает, какие-то шепотки слышу.

— Шепотки? — напрягся лекарь и бросил на меня многозначительный взгляд. — Раздевайтесь, осмотрю вас.

Когда мужчина, немного смущаясь, стянул с себя чистую, но поношенную одежду, я включил свое «второе» зрение и сразу увидел болезнь в виде сущности. Клубок ржаво-красных извивающихся нитей сидел в его голове. От клубка тянулись длинные темные усики прямо к его сердцу. Клубок и нити находились в постоянном движении, нервно подергиваясь.

— Ну, что ты видишь? — шепнул мне Ерофей.

— Не могу понять. Болезнь и в голове, и в сердце. Но больше в голове. Странно, что она не болит.

— Так мне от чего его лечить?

— Не знаю, — признался я, не спуская взгляда с болезни.

Лекарь нахмурил брови и сделал недовольное лицо. Затем принялся сам осматривать мужчину. Приставил к его груди трубку и послушал. Посчитал сердцебиение. Велел открыть рот и высунуть язык. Осмотрел ладони и ногти.

Пока Ерофей старательно делал вид, что пытается определить болезнь, я продолжал наблюдать за клубком. Нити то стягивались, то расходились, то закручивались, образуя замысловатые узоры.

Вдруг от клубка отделился еще один красный усик и, извиваясь как червь, выплыл из головы мужчины и устремился ко мне.

— Не может быть, — выдохнул я, попятился назад и замахал рукой, пытаясь не подпустить неведомое создание, пока не уперся в стену. Усик легко пролетел сквозь мою выставленную ладонь и влетел мне в висок. Острая вспышка боли и темнота. Все…

Очнулся от удара. Щеку обожгло болью, а следом над ухом прозвучал уже знакомый грубый голос:

— Чего разлегся? — Ерофей нависал надо мной. — Ну? Я с кем разговариваю?

Я огляделся и понял, что лежу на полу той самой комнаты, которую снял лекарь для приема больных. Что произошло? Ничего не помню.