Вместо этого он, не говоря ни слова, разворачивается, распахивает дверь и выбегает.

Я стою как вкопанная, потрясённая. И это чувство только усиливается, когда через несколько секунд я слышу громкое «Чёрт!», а затем звук, очень похожий на удар кулаком в стену.

БАШ

ЧЕТЫРЕ МЕСЯЦА СПУСТЯ…

— Ты в порядке? — это первое, что я говорю, беря в руки телефон.

Прошлой ночью я смотрел телевизор с камнем в животе, пока Триппу помогали сойти с льда. Он не вернулся в игру, и я поддался инстинкту и отправил ему сообщение с вопросом, всё ли с ним в порядке.

Ему потребовался день, чтобы ответить, но он позвонил. И это уже что-то.

— Да. Я прошёл медосмотр. Сказали, что я в порядке. Немного помятый, но завтра вернусь на лёд.

Я слушаю, как мой сын вскользь рассказывает о последствиях грязной перекрёстной проверки, которой он подвергся, и испытываю незнакомое чувство. Это одновременно и желание защитить, и ярость. У меня сводит желудок, и я злюсь.

Хоть Трипп и взрослый, мне хочется пойти в штаб-квартиру лиги и потребовать объяснений, почему они позволяют так унижать своих лучших игроков.

— А этого громилу отстранят от работы?

Теперь он усмехается. В этом звуке смешиваются веселье и недоверие к моему требованию справедливости — как будто он ожидал от меня меньшего.

— Наверное. Я не могу представить, чтобы он не поиграл пару игр.

— Я бы поставил ему десять, — ворчу я, испытывая беспричинную ненависть к другому игроку.

Трипп снова смеётся.

— Ты упустил свой шанс, Баш, работая в службе безопасности игроков.

Я ворчу в ответ, всё ещё не впечатлённый.

— Я посмотрю новости, — вот и всё, что я отвечаю, поднимаясь в гору к дому Клайда. — Здесь у меня скоро сядет телефон, но ты держишься на связи, хорошо?

Между нами повисает пауза. В разговоре с ним всё ещё есть что-то нереальное. У него и так есть родители, с которыми нужно поддерживать связь, и я не могу отделаться от мысли, что ему, должно быть, неудобно добавлять ещё одного человека в свой и без того плотный график.

И всё же он отвечает: «Ещё бы». И это лишь немного неловко.

Прогресс. По крайней мере, так я убеждаю себя каждый раз, когда мы ведём более-менее нормальный разговор.

Связь обрывается именно там, где я и предполагал, и я еду по извилистой гравийной дороге, беспокоясь о Триппе и Клайде. Мысль о том, что он живёт здесь один с его нынешним состоянием здоровья, пугает меня.

Я никогда не знаю, что увижу, когда подъеду к маленькому бревенчатому домику. Сегодняшний день не стал исключением.

— Клайд, какого хрена ты делаешь?

Я смотрю, как пожилой мужчина ковыляет вокруг моего чёрного пикапа, с трудом наклоняясь, чтобы рассмотреть бог знает что.

— Попридержи коней! Современные дети такие нетерпеливые. — Он шаркает по снегу, и его упрямую челюсть покрывают жёсткие седые волосы. Он тяжело дышит, просто подходя к моему пикапу.

Мне приходится сдерживаться, чтобы не броситься ему на помощь. Но дело в том, что Клайд не хочет никакой помощи. Убедить его пройти диализ было самым сложным делом в моей жизни.

Пассажирская дверь открывается, и он с кряхтением опускает своё невысокое тело на сиденье. У него жилистое, но крепкое телосложение, а кожа покрыта глубокими морщинами из-за долгих лет, проведённых на солнце (и из-за того, что он не верил в солнцезащитный крем). На самом деле странно, что у него проблемы с почками, а не с кожей. Но врачи заверили меня, что, если не считать почек, он здоров как бык.

Но я всё равно за него волнуюсь. Ничего не могу с собой поделать. Я привязался к этому ворчливому старику.

— Чего ты ждёшь? Что я умру, пока ты будешь пялиться на меня? — Он скрещивает руки на груди и бросает на меня раздражённый взгляд из-под своей кепки дальнобойщика.

Я просто вздыхаю. Тот, кто считает, что со мной сложно иметь дело, пусть попробует помочь Клайду.

— Я жду, когда ты пристегнёшь ремень безопасности.

— Пфф. Мне не нужен ремень безопасности. Я вырос в машинах, где их вообще не было. И посмотри на меня. — Он широко разводит руками. — Я прекрасно себя чувствую.

Я хмурюсь.

— Думаю, наши представления о прекрасном могут различаться.

Губы Клайда дёргаются.

— Ты такой раздражительный. Всё ещё злишься из-за того, что пробил стену?

Вот об этом я говорить не хочу. Поэтому я не отвечаю. Я просто сверлю его взглядом. Он не тянется за ремнём безопасности, и моё терпение на исходе.

— Чёрт с ним, — бормочу я, включая заднюю передачу и перекидывая руку через спинку его сиденья, чтобы развернуться на длинной подъездной дорожке.

Если он отказывается пристегиваться, то я не собираюсь умирать на этом холме.

— О, так мы всё ещё делаем вид, что ничего не произошло?

Я сжимаю челюсти.

— Я ни хрена не делаю вид, Клайд. Я просто ругаю себя за то, что вообще рассказал тебе об этом.

Конечно, громкий шум и дыра в стене не остались незамеченными. Люди бросились врассыпную, в том числе и Сесилия. Так что, конечно же, Трипп тоже узнал.

Очевидно, я не мог признаться, почему так нехарактерно для меня сорвался.

Прости, я несколько месяцев был одержим твоей девушкой, упустил свой шанс, потому что в тумане бессонной ночи пропустил один чёртов номер, и теперь она никогда не будет моей.

Мне пришлось оправдываться, и я сказал, что не смог сдержаться из-за того, что столько лет ничего не делал. Это была не совсем ложь. Я был в отчаянии, но не поэтому сорвался и ударил кулаком стену.

Трипп выглядел потрясённым. Его мама развернулась и ушла — что было чертовски уместно. А Эдди попытался меня успокоить.

Я отдал Триппу его подарок и вышел, поджав хвост и оставив своё достоинство в туалетной комнате.

Я направился прямиком в аэропорт, чтобы вернуться домой, думая, что хуже уже быть не может. Но я ошибался. Потому что там, в терминале, я впервые за три года столкнулся со своей бывшей женой.

Она выглядела счастливой, здоровой, снова вышла замуж и была на большом сроке беременности.

Беременна. Она говорила мне, что никогда не хотела быть беременной. Она явно не хотела быть со мной.

Наше приветствие было коротким и неловким, и когда первый шок прошёл, эта встреча только глубже погрузила меня в пучину отчаяния, которую я уже называл своим домом. С тех пор я изо всех сил старался не анализировать свои чувства по этому поводу. И уж точно никому об этом не рассказывал. Даже Клайд не знал об этом.

Вместо этого я, возможно, снова начал бы жаловаться Клайду на другие вещи. На Триппа и Сесилию и на весь этот бардак, который начался с новой главы в моей жизни. А в самый отчаянный момент я, возможно, даже поделился бы с ним своим горем из-за бомбы замедленного действия в лице Гвен.

Возможно, наши с Триппом отношения были натянутыми после того, как я проделал дыру в стене его мамы, но благодаря упорству нам удалось наладить что-то вроде связи. Даже если мы говорим только о работе.

Работа — это безопасно. Личная жизнь — это рискованно. Гвен — это личное. И я чертовски не хочу говорить с ним о ней. Я даже не хочу думать о ней.

С ним.

Хриплый голос Клайда прерывает мои размышления.

— Тебе стоит ей позвонить.

Ей.

Мне даже не нужно спрашивать, о ком он говорит. Я усмехаюсь и закатываю глаза, разворачивая грузовик, чтобы ехать по просёлочной дороге.

Конечно, Клайд должен жить где-то в глуши — на склоне горы. Что-то вроде того, что за ним следит меньше камер. Как будто кто-то хочет следить за Клайдом и его ежедневными хлопотами по хозяйству.

— Ни в коем случае. Это было бы крайне неуместно.

— По мнению кого?

— Всех, Клайд. Всех. Особенно моего сына — её парня, с которым я пытаюсь поддерживать дружеские отношения. Я стараюсь не испортить с ним отношения окончательно, так что, возможно, лучше держаться подальше от этой бомбы замедленного действия.