Я бросаю взгляд на Клайда, который сидит в кресле-качалке рядом со мной в своей фирменной кепке, низко надвинутой на лоб, чтобы солнце не светило ему в лицо. Гвен сидит по другую сторону от него. Он прижимает к губам самокрутку, зажатую между большим и указательным пальцами. Он глубоко затягивается, и я вижу, как его глаза закрываются, а из ноздрей валит дым.

Он протягивает сигарету Гвен, и она следует его примеру. С её губ срывается облачко дыма, и она откидывается на спинку кресла. То, как выгибается её спина, и звук, который она издаёт, — это прямой удар по моему члену. Она чувственна, даже не пытаясь быть таковой.

И пока я сижу здесь, в моей голове всплывают воспоминания о том, как я прижимал её к перилам. Мои губы на её губах. Её руки в моих волосах.

Лучше бы я не останавливался.

— Ты не лгал, Клайд. Майя была талантливой женщиной, — заявляет Гвен, пока я пытаюсь унять свой стояк.

Он усмехается.

— Так и есть.

Гвен протягивает мне косяк, и я тянусь через Клайда, чтобы взять его. Я верчу его в руке, нерешительно глядя на него.

По правде говоря, я всегда был педантичным парнем и чувствую себя не в своей тарелке. Тем не менее я достаточно насмотрелся на этих двоих, чтобы повторить их движения.

Я поднимаю косяк и делаю глубокий вдох.

Через несколько секунд я начинаю кашлять, а они смеются. И вскоре я тоже начинаю смеяться.

Клайд вздыхает.

— Майя получила бы настоящее удовольствие, наблюдая за тем, как кто-то, так сильно напряжённый, говорит о своих чувствах и курит её травку. Это сделало бы её счастливой.

— Я живу, чтобы служить, — шучу я, делая ещё одну затяжку — на этот раз без кашля.

— Чёрт, может, после ещё нескольких затяжек ты будешь загорать со своим...

— Клайд, даже не начинай. Майя, может, и прекрасна, но ни о каком «подставлении солнцу» чего бы то ни было речи не идёт.

— А как насчёт того, чтобы подставить солнцу лицо? — предлагает Гвен. — Просто откинься и расслабься. Ты можешь получать витамин D через любой участок кожи. А он очень полезен при подавленном настроении и ослабленном иммунитете.

Клайд что-то ворчит о скорости абсорбции, и это заставляет меня рассмеяться. Плечи трясутся от смеха.

Я делаю ещё одну затяжку, и моё тело расслабляется. По правде говоря, отпускают мышцы, которые не расслаблялись годами.

Так и проходит следующий час. Мы по кругу пускаем маленький косяк, и пока Клайд остаётся прикрытым, я откидываюсь на солнце, позволяя его лучам согревать меня снаружи внутрь. Я получаю свой витамин D подобающим образом.

С закрытыми глазами, с легкой дурью в голове и невесомостью в теле, я позволил себе насладиться моментом с двумя людьми, которые стали самыми неожиданными друзьями.

В конце концов, наша беседа перешла к тому, что мы забрасывали Клайда вопросами, верит ли он в те или иные теории заговора.

— Эй, Клайд, а смерть Элвиса Пресли подстроили?

— Эй, Клайд, а высадку на Луну правительство сфальсифицировало?

— Эй, Клайд, а фторид в воду добавили специально, чтобы люди болели?

— Эй, Клайд, Земля плоская или круглая?

— Эй, Клайд, пирамиды построили египтяне или пришельцы?

На последний вопрос он ответил:

— Конечно, египтяне, но заказчиками были пришельцы.

Нужно ли говорить, что чем дальше мы заходили и чем сильнее нас накрывало, тем больше мы смеялись.

Я смеюсь, пока не начинают болеть скулы. Я смеюсь, пока горло не становится сиплым. Я смеюсь, пока не сводит живот.

Мне весело.

И, боже, это один из лучших дней в моей жизни.

ГВЕН

С тех пор, как Баш вернулся домой, я пребываю в невыносимо прекрасном настроении.

Тот вечер, проведенный рядом с ним, и тот день, когда мы дурачились на крыльце, породили между нами новое чувство товарищества.

Как будто он наконец раскрылся, и теперь я не могу не чувствовать совершенно новый уровень привязанности к нему. К нам. Или, ну, к идее нас.

В тот вечер я не стала искушать судьбу после того, как наблюдала, как Баш курит — впервые, как я полагаю, за последние несколько десятилетий. Когда мы вернулись в дом, он умял миску куриного супа с лапшой, затем свежеиспеченное печенье… а потом ещё и миску чипсов.

После полноценной атаки жора он прошёл до мягкого дивана в гостиной, плюхнулся на него и отрубился. Он проспал три часа, и я знаю это, потому что постоянно проверяла его. Я накрыла его спящую фигуру пледом, с удивлением отмечая, насколько моложе он выглядит во сне, без суровой складки на лбу.

Когда он проснулся, он выглядел более отдохнувшим, чем с утра. И видеть его улучшение позволило мне со спокойной душой уйти в студию на вечерние занятия.

Даже сегодня моё прекрасное настроение не покидает меня. Отчасти потому, что, когда я вчера вернулась с работы, из-под двери комнаты Баша доносились звуки моего любимого плейлиста с поющими чашами, а в воздухе витал аромат лавандового масла.

Ранее я отправила ему ссылку на плейлист и оставила на его прикроватной тумбочке свою колонку и масло — на всякий случай.

Тот факт, что Баш ими воспользовался, не должен был вызывать у меня такого тепла. Это было так незначительно, так просто. Но это ощущалось как нечто большее. Как будто он не считает меня нелепой или чокнутой. Как будто он ценит те методы, которым я его научила.

Как будто он ценит меня.

Я ушла в свою комнату с глупой ухмылкой на лице, хотя большая часть меня искушалась забраться в кровать к нему. Спать рядом с Башем было так спокойно, как, кажется, я никогда не испытывала прежде.

Это была тихая близость, умиротворяющая связь. Нечто большее.

Всё с Башем всегда было таким, с самой первой нашей встречи.

А сейчас я готовлю студию к утреннему занятию, разум всё ещё зациклен на мистере Высоком, Смуглом и Красивом.

Я раскладываю блоки и ремни на каждом месте, с полностью готовым планом урока в голове, а затем подхожу ко входу, чтобы поприветствовать студентов, когда они будут заходить.

Один за другим знакомые лица проходят через дверь — все они часть постоянной группы, которую мне удалось собрать. Пока я не оказываюсь смотрящей в глаза того, кого уж точно не ожидала здесь увидеть.

Баш.

Мой рот приоткрывается и снова закрывается.

— Что... — я замолкаю, качая головой, а губы сами растягиваются в улыбку. — Что ты здесь делаешь?

То, как его взгляд скользит по моему телу, задерживаясь на бедрах, талии, груди, заставляет всё моё тело гудеть. Для кого-то, кто потратил столько лет, пытаясь увидеть красоту в своем теле, мне совсем не нужно стараться с Башем.

Он пожимает плечами, оглядывая студию так, будто видит ее впервые, оценивая безделушки на полке в углу.

— У меня сегодня утром был звонок с психологом из ассоциации пожарных, и он предложил несколько способов успокоить нервную систему. Йога была одним из них. — Его взгляд возвращается ко мне. — Я сказал, что знаю одного из лучших преподавателей в округе. Решил попробовать.

У меня болят щёки от того, как широко я улыбаюсь ему в ответ.

— Да?

— Да. Пока что каждый твой совет помогал мне чувствовать себя лучше. Так что держу пари, этот тоже сработает.

Я хихикаю. Да, Баш вызывает у меня легкое головокружение.

Теперь он сжимает руки, и в его чертах мелькает неуверенность.

— Я ещё хотел воспользоваться моментом, чтобы... — Он проводит рукой по бороде. — Извиниться.

— За что?

— За то, что был несговорчивым. За то, как я разговаривал с тобой с тех пор, как ты переехала. Сегодняшний звонок помог мне осознать, что это назревало давно. Что я был не в себе. И что я вымещал изрядную долю своей тревоги на окружающих.

Я моргаю, не желая его перебивать. Хотя мне хочется сказать ему, как это сексуально — слышать его извинения. Слишком много людей ходят по свету, никогда не рефлексируя над своими поступками, не признавая их и не признавая свою неправоту.