— Нет, не указывай мне, что думать, чувствовать или как себя вести. Это бесит меня.

Я не вижу выражения лица Триппа, но, судя по его одеревеневшим плечам, рискну предположить, что это смесь шока и ярости.

— Очень мило с твоей стороны устроить это при всех.

Гвен сухо и недоверчиво смеётся, отходя от него.

— Это ты продолжаешь появляться без предупреждения, ставить меня в неловкое положение и поднимать эту тему в присутствии других людей. Пожалуйста, ради нас обоих, просто прекрати.

— И ты даже не дашь мне, блять, шанса…

— Знаешь что? — я обрываю его. — Хватит. Трипп, пройдись. Остынь. Иди постой босиком на песке или вроде того. Нам нужно кое-куда идти, а время тикает.

— Нам? — с недоверием переспрашивает он.

Я напрягаю плечи, не отступая, не позволяя ему создать неловкость. Потому что я слишком зол, чтобы сейчас его утешать.

— Ага. У неё день рождения. Выбери другой день для этого. Или, ещё лучше, не выбирай. Проводить тебя?

Гвен поворачивается ко мне. Её широко раскрытые глаза и слегка приоткрытые полные губы говорят о том, что она не может поверить, что я только что выгнал его из своего дома.

Трипп хватает цветы и браслет, резко разворачивается и выходит из комнаты, бормоча:

— Просто не-блять-вероятно. Вы оба.

Его уход повисает в кухне оглушительной тишиной.

ГВЕН

Я сижу рядом с Башем в кабине его пикапа, уставившись в окно. Напряжение между нами раскалено, как марево над асфальтом в знойный день.

Он только что выгнал из своего дома собственного сына.

Хватит.

Твердый, низкий голос Баша, разрезавший воздух, ошеломил меня. И я не пропустила, как брови Клайда взлетели к волосам.

А вот выражение лица Триппа? Чистейшее неверие. У меня такое чувство, что он не привык, чтобы с ним обращались не как с пупом земли.

Готова была себя ногой пнуть за то, что вообще связалась с ним. Та версия его, которую он мне когда-то показал, не казалась такой... незрелой.

Эта вражда между ними не вызывает у меня ничего, кроме мгновенной тревоги. Она заставляет меня вспомнить сегодняшний утренний звонок от мамы, до того как я спустилась вниз. Наш ежегодный поздравительный звонок, во время которого она говорит приглушенно, словно мой отец может выскочить из засады и отчитать её за нарушение его запрета. Мы никогда не говорим ни о чем по-настоящему глубоком, но я всё равно чувствую прилив радости, когда вижу её имя на экране телефона.

С одной стороны, я люблю слышать мамин голос. С другой... Это всегда оставляет во мне пустоту. Жажду большего. Мечту об одобрении, которое, я знаю, никогда не получу.

— Прости, что он испортил твой завтрак в день рождения, — говорит Баш, выводя меня из раздумий.

Я медленно поворачиваю голову, и мой взгляд останавливается на мужчине рядом со мной. Его мускулистые руки вытянуты вперед, большие ладони крепко сжимают руль в позиции «без десяти два». По его побелевшим костяшкам я вижу, что он вжимает его в хватку.

— Он не испортил. Никто не мог бы испортить тот завтрак. Он был самым лучшим.

И я не вру. Трипп кажется мне легким раздражением. Тем, что я просто смыла яйцами Бенедикт и вафлями — ни то, ни другое он не одобрил бы.

В тесной кабине пикапа Баша слишком легко забыть о Триппе. Мне нравится этот маленький мирок, где есть только Баш и я. Так что я решаю оставить сегодняшнее утро в прошлом, где ему и место, и позволить себе быть здесь и сейчас, для любого приключения, в которое мы отправляемся.

Темные глаза Баша на мгновение скользят в мою сторону, прежде чем снова сосредоточиться на дороге.

— Тебе понравилось?

— Нет. — Он напрягается, и я улыбаюсь. Его иногда так легко поддеть. — Я это обожала.

Ю

— Что тебе понравилось больше всего? Чтобы я знал в следующий раз.

Моё сердце забилось в груди по-девичьи. В следующий раз. Боже, я очень на это надеюсь.

— Я не смогла бы выбрать. Всё было одинаково прекрасно. Не промахнешься. И я говорю это не просто чтобы польстить тебе.

Он издает низкий гортанный звук, и его руки поворачивают руль.

— Ладно. Тогда я просто приготовлю всё снова.

Я сжимаю губы, сдерживая улыбку. Это в духе Баша. Он говорит об этом с недовольным видом, но при этом не моргнув глазом готовит совершенно нелепый завтрак только потому, что мне это нравится. Чёрт, если бы мне понадобилась почка, он, наверное, предложил бы мне свою оставшуюся.

Я никогда не знала мужчину с таким большим сердцем. И думаю, это то, что я люблю в нём больше всего.

Люблю.

Горло у меня сжимается, и я смахиваю несуществующую пыль с бедер, прежде чем сменить тему.

— Куда это мы опять едем? — Пока мы лишь движемся прямо за пределы города.

Уголок его рта вздергивается.

— Я тебе не говорил.

— Верно. Но сейчас мог бы.

— Прости, не могу. Это уже не будет сюрпризом.

Я скрещиваю руки и с драматичным надуванием губ откидываюсь на спинку.

Он усмехается. Звук низкий, глубокий, и он словно бархат скользит по моей коже. От этого мне хочется перелезть через центральный подлокотник и устроиться у него на коленях.

— Но хорошая новость в том... — Моё внимание переключается на него, когда он жмет на тормоз и поворачивает руль. —...что мы на месте.

Я отворачиваюсь от него, и взгляд цепляется за подъездную дорожку, на которую мы только что свернули. Справа от нас покосившаяся табличка с выцветшими белыми буквами гласит: «АЭРОДРОМ РОУЗ-ВЭЛЛИ». Я снова смотрю на него как раз вовремя, чтобы увидеть, как он нажимает кнопку на одном из брелоков, закрепленных на солнцезащитном козырьке.

Теперь ворота открываются.

— Ты везешь меня на авиашоу?

Он улыбается.

— Нет, Гвен. Я везу тебя полетать.

— Что? — это слово вырывается у меня на одном дыхании, а внутри всё замирает от восторга.

— У меня до сих пор есть самолет. Мне как-то надо было налетать часы для практики, и теперь я к нему привязался. Не могу заставить себя его продать, хотя, наверное, стоит. — Он застенчиво пожимает плечами. — Плюс, я люблю с ним возиться, когда выдается время.

Я могу только сидеть с раскрытым ртом, качая головой от изумления.

— Ты везешь меня полетать? — в моём голосе слышно недоверие, и он заставляет его рассмеяться.

— Ладно, хорошо. Рад, что ты не в ужасе.

— В ужасе? Ты шутишь? Это потрясающе! А если я умру? — Я подмигиваю ему. — Что за способ умереть.

Он парирует моими же словами:

— А если выживешь?

Я просто пожимаю плечами, позволяя вызывающей улыбке тронуть мои губы.

— Полагаю, придется придумать новый отличный способ умереть.

Он закатывает глаза, но не может сдержать понимающую усмешку.

По правде говоря, я не могу волноваться меньше. Баш, возможно, самый умелый мужчина на планете — летает на самолетах, мастерит, готовит завтраки, целуется так, будто это искусство. Этот мужчина ни за что не разобьет свой самолет.

Пикап медленно останавливается у безлюдной взлетной полосы. Справа от меня солнечные блики играют на массивном стальном ангаре. Чуть поодаль, в его тени, ютятся несколько небольших служебных построек.

Твердо бросив «Пошли», Баш выпрыгивает из машины и, обогнув капот, оказывается у моей двери. Он открывает её, пока я ещё расстегиваю ремень и тянусь за сумочкой.

Когда он протягивает руку, я ловлю себя на том, что секунду просто смотрю на неё. Мы держались за руки и раньше, но инициатива всегда исходила от меня.

Я вкладываю свою ладонь в его, вздыхая, когда жар его прикосновения охватывает меня, и спрыгиваю из машины, захлопнув за собой дверь. Я не отпускаю его руку. И он тоже не делает ни малейшей попытки высвободить свою.

Вместо этого он ведет меня к небольшой двери в углу ангара, пока я пытаюсь — и безуспешно — не позволять глазам скользить вниз, к его заднице. Его потертые черные джинсы «Levi's», от времени ставшие почти серыми, сидят на нем идеально, от пояса и до самых его фирменных черных ботинок. Надетая на нем коричневая вельветовая куртка с подкладкой из овчины и мягким воротником-стойкой, отогнутым вокруг шеи, — это вопиюще сексуально.