Мы переходим в гостиную, и мне приходится всю дорогу вести с собой внутренний разговор по душам. У нас было немало страстных моментов, накаленных желанием, подогретых алкоголем. Но теперь мы здесь, с полными животами, абсолютно трезвые, в тихой гостиной.

Я неловко сажусь рядом с ним на диван, словно снова оказалась в старшей школе, сижу рядом с мальчиком, который мне нравится, и не знаю, как себя вести.

Он включает телевизор и откидывается на подушки. Его тело расслаблено, словно это самое естественное дело на свете. Его рука перекидывается через мои плечи, и до меня доходит: у нас теперь столько возможностей — раз уж мы оба сдались — и меня парализует от простоты этого.

— Гвен, хватит это переоценивать, — говорит он, не поворачиваясь ко мне.

— Я не переоцениваю, — отвечаю я.

Теперь он поворачивается, прикусывая щеку, словно у него что-то застряло в зубах.

— Я практически слышу, как ты думаешь, — говорит он. — Ты хотела вздремнуть. Так расслабься и вздремни.

— Ладно, я просто... Это очень по-домашнему, — говорю я, и меня охватывает приступ нервозности, когда я понимаю, что те отношения, что у меня были, не подготовили меня к таким моментам. К тихим моментам, моментам простой близости, когда ты просто наслаждаешься присутствием другого человека, не испытывая необходимости говорить.

И будто Баш это чувствует. Он читает меня так прекрасно. Словно знает точно, что сказать.

— Ладно, ложись и положи ноги ко мне на колени.

— Ноги? У тебя что, какой-то странный фетиш, о котором мне стоит знать?

— Гвен, давай сюда свои ноги и прекрати болтать. — Он похлопывает по коленям. — Подложи подушку под голову и вздремни, пока я смотрю спорт. Вот как мы будем наслаждаться обществом друг друга сегодня днем.

Я несколько раз киваю, поворачиваюсь и ложусь, устраивая подушку поудобнее.

— Никаких фокусов, Руссо, — дразню я, протягивая в его сторону ноги и шевеля пальцами, словно делая ему предложение.

Он с ухмылкой кладёт мои ноги себе на колени и переключает каналы, пока не останавливается на бейсбольном матче. Комнату наполняет гул телевизора, и я делаю глубокий вдох, чувствуя, как расслабляется моё тело. В кои-то веки я ни о чём не думаю. Просто… сижу.

Через несколько секунд меня охватывает трепет, потому что мои ноги лежат не только на коленях Баша. Его большие сильные руки почти машинально обхватывают одну из них, пальцы массируют, поглаживают, перебирают.

Я улыбаюсь и издаю одобрительный стон, тонко намекая: «Пожалуйста, сэр, можно ещё?»

— Чёрт возьми, Гвен, — ворчит он, но не перестаёт массировать мои ступни, даже когда его твердеющий член упирается в пятку моей ноги.

Однако, в отличие от многих парней, с которыми я встречалась, он не пользуется возможностью перевести разговор на секс. Вместо этого он продолжает массировать мои ноги с удивительным мастерством.

Он растирает их, пока я не погружаюсь в сон от его успокаивающих прикосновений, позволяя себе впервые за очень, очень долгое время насладиться тем, что обо мне заботятся.

БАШ

Баш: Привет, Трипп. Просто проверяю, как ты. Хотел убедиться, что ты благополучно добрался домой.

Трипп: Ага.

•••

Следующие дни проходят в счастливом, одурманенном страстью тумане.

Гвен преподает йогу и заботится о Клайде.

Я занимаюсь своим психическим здоровьем, чтобы прийти в надлежащую форму и вернуться к работе, которую люблю. Черт, я даже посещаю занятия йогой время от времени.

С каждым днем я чувствую себя лучше. Комбинация здорового питания, физической активности и близости в целом делает меня легче.

Я бы солгал, если бы сказал, что не избегаю разбирательств с той частью нашей текущей ситуации, что связана с Триппом. Клайд в курсе, и, если не считать редких невероятно неловких и неуместных комментариев, он позволяет нам жить дальше без осуждения.

Моя комната стала нашей комнатой, и я больше не избегаю семейных ужинов втроем. И всё же мысль о том, что Трипп уехал из города на такой напряженной ноте, не дает мне покоя. Прошло почти неделя с вечеринки Гвен, а он так и не связался со мной, что заставило меня задуматься, не была ли права Гвен — не заподозрил ли он что-то.

Так что я решил прощупать почву и отправил ему сегодня утром сообщение. Получив в ответ одно-единственное слово, я, кажется, никогда в жизни не обдумывал слово «ага» так тщательно.

Часть меня была рада, что Трипп провел тот вечер с нами. Во многом это ощущалось как шаг вперед. Как нечто возможное. Как будто мы с Гвен можем построить жизнь в Роуз-Хилл в кругу друзей, и Трипп всё ещё сможет приезжать в гости.

Как будто, возможно, просто возможно, всё, чего я хотел, было в пределах досягаемости.

Я играл в счастливую семью в своей голове, избегая реальности, в которой мне придется ему всё рассказать. Но теперь во мне засела тревожная нота. Та, которую я не могу отогнать.

Мой мозг возвращается к словам, которые я мог бы использовать, чтобы объяснить, как всё стало так сложно.

Я встретил её первым.

Я не мог удержаться.

Я пытался держаться подальше.

Прости, что не старался сильнее.

Я хочу, чтобы ты был в моей жизни, но я не могу отказаться от неё.

Пожалуйста, прости меня.

Я встретил её первым.

Я встретил её первым.

Я встретил её первым.

Я снова и снова возвращаюсь к этому детскому оправданию. Словно оно каким-то образом прощает все решения, что я принял с тех пор, как встретил её. Но правда в том, что я и вправду встретил её первым. Это была всего одна ночь, но в бесконечном море ночей, что были лишь пустыми и бесчувственными, она заставила меня что-то почувствовать.

И это чувство никогда меня не покидало. Я цеплялся за него почти отчаянно. Как за маяк, что помогал мне плыть сквозь бурные воды. И лишь недавно мне пришлось по-настоящему столкнуться с тем фактом, что я не намерен отпускать это чувство.

Отпускать её.

Мне нравилось жить в нашем счастливом пузыре, и я не готов его лопнуть. После того как я так долго хотел Гвен и так много лет был один, большая часть меня отчаянно не хочет нарушать этот покой. Именно поэтому я сижу на задней террасе, жду, когда она вернется с йоги, с абсолютно смущающим сюрпризом, готовым к действию.

— Поверить не могу, что я это делаю, — бормочу я себе под нос, глядя на потемневшую воду, на неподвижные, заросшие кустарником границы участка. День был жарким и сухим, но ночью температура по-прежнему резко падает. Обычно весна приносит в долину дожди, но в этом году мы словно пропустили часть сезона. Из ранней весны мы шагнули прямиком в раннее лето.

Вскоре с противоположной стороны дома доносится хруст гравия под колесами. Гвен напевает, выпрыгивая из своего грузовика, и это заставляет меня улыбнуться. Передняя дверь захлопывается за ней, и она кричит:

— Я дома!

Затем я слышу, как Клайд орет:

— Этот влюбленный болван ждет тебя на задней террасе.

Я качаю головой. Я думал, что видел, как он подглядывал из-за занавески. Слишком любопытный гребаный тип.

В ответ я слышу мягкий, переливчатый звук её смеха, словно она думает, что он шутит. Но она всё равно направляется в глубь дома и выходит наружу.

— Что ты тут делаешь, Казанова? Просто страдаешь от любви? — дразнит она, а затем резко замирает.

Я усмехаюсь, взглянув на нее через плечо.

— Ты же меня знаешь. Весь день ждал, когда ты вернешься домой.

Она фыркает и опускается рядом со мной, пока я тянусь к подносу, накрытому фольгой. Я ставлю его себе на колени, наблюдая, как её любопытный взгляд скользит по фольге, и та шелестит.

— И что у нас тут? Ты провел день на кухне, готовя мне пикник влюбленного ухажера?

Я смеюсь.

— Гвен, помоги мне. Если ты не завяжешь с этим, тебе придется поплатиться.