— Мне ненавистно, как я говорил с тобой в некоторые моменты, и я хотел сказать, что планирую стать лучше. Работать над всеми этими... — Его рука сжимается в подобие когтя, и он вращает ею у своей груди, а его губы искажаются, словно от отвращения к словам, которые он сейчас произнесет. — Работать над всеми этими... чувствами.

Я снова моргаю. Потом киваю. Но ничего не говорю. Честно говоря, я боюсь, что если я заговорю, то рассмеюсь над тем, с каким ужасом он выглядит, столкнувшись с необходимостью разбираться с чувствами.

— Я вел себя как мудак. Я был не в себе. Особенно в ту ночь с енотом.

Я киваю. Насчет енота он и правда был мудаком. Но тогда же он и целовал меня так, что я забыла обо всем на свете, и эта часть вошла бы в книгу рекордов.

То взаимодействие нельзя было назвать здоровым, но некоторые его моменты были чертовски незабываемы.

— Да, но, возможно, тебе не стоит извиняться за всё, что случилось той ночью.

Одна из его бровей насмешливо взлетает, и он наклоняет голову почти что многозначительно.

— Безусловно, есть моменты той ночи, о которых я ни капли не сожалею.

Дрожь пробегает по моему позвоночнику, и я окидываю взглядом холл вокруг нас, задаваясь вопросом, не наблюдает ли кто-нибудь за нами или не подслушивает, проходя мимо.

Баш не колеблется ни секунды; он продолжает говорить так, будто не заставил меня разгорячиться от одного простого предложения.

— Я сорвался, и ты этого не заслужила. Поэтому я прошу прощения. Если ты хочешь быть Гвен Доусон, матерью енотов, то я не буду тебе мешать. Я поддерживаю тебя в этом начинании. В моём доме тебя будут видеть и слышать. И ты можешь дружить с грызунами-переростками, которые могут быть переносчиками болезней, а могут и не быть. Я не буду тебя осуждать.

Я наклоняю голову, давая понять, что не совсем ему верю.

Тяжело вздохнув, он качает головой и поднимает руку в знак поражения.

— Сильно.

Я широко улыбаюсь.

— Да, так уже правдоподобнее.

— Ладно. Хорошо. Я не буду сильно тебя осуждать.

— Спасибо. Я ценю это. И твою честность. И даже твоё мягкое осуждение. Будь ты слишком восторженным насчет этого путешествия в чувства, это было бы тревожным звоночком.

В ответ на этот укол он закатывает глаза и затем движется дальше, позволяя немного цинизма вернуться в его речь. И я этому рада. Эта фирменная ехидность теперь часть его обаяния.

— Ладно, пошли растягиваться и всё такое.

Я фыркаю и беру его за руку — достаточно долго, чтобы ободряюще сжать её, пока веду его по коридору.

— Пошли готовить тебя к растяжке и всему такому.

Как только мы оказываемся в классе, я веду его в угол рядом со своим ковриком, чтобы иметь возможность помочь ему, чем смогу. Я разворачиваю для него один из фиолетовых ковриков студии — это часть моих постоянных усилий, направленных на то, чтобы он чаще видел фиолетовые вещи, — и помогаю ему принять простую позу, пока остальные ученики ищут свои места.

Проводя занятие, я стараюсь не сосредотачиваться только на Баше. Я начинаю с дальнего конца класса, поправляю позы, шёпотом напоминаю, что нужно сделать вдох или перестать задерживать дыхание, расслабить спину.

Когда я подхожу к Башу, что-то в том, что я вижу его здесь — пытающегося, открытого к тому, чтобы попробовать, — пронзает меня прямо в сердце.

Я знаю, что он делает это ради себя, но мне кажется, что он делает это и ради меня.

В любом случае это делает его ещё более привлекательным в моих глазах. Вот что отличает его от других. Это доказательство того, что он верит в меня и в то, чем я зарабатываю на жизнь. Я не должна хотеть его одобрения, но, чёрт возьми, как же приятно его получать.

Когда он переходит в позу Собаки мордой вниз, я позволяю своей ладони скользнуть вдоль его позвоночника. Его плечи зажаты, и я мягко надавливаю между лопатками.

— Освободи пространство здесь, между лопаток, и опусти подбородок, — шепчу я, прежде чем сделать легкий круговой жест рукой у него на спине.

Он вздрагивает.

Слишком уж просто прикасаться к нему здесь, не скрываясь.

Под предлогом проверки его позы, я позволяю рукам свободно скользить. В конце концов они оказываются на его бедрах, выравнивая их.

— Расслабь поясницу. Если растяжка слишком сильная, можешь согнуть колени, сделать глубокий вдох и затем снова вернуться в позу. Со временем ты сможешь опустить пятки на пол.

Он фыркает, но ничего не говорит. На самом деле, всё, что он делает, — это старается. Каждый раз, когда я обхожу зал и возвращаюсь к нему, его дыхание становится ровнее. Его мышцы — чуть более расслабленными. Вся его аура — более спокойной.

— У тебя отлично получается, — шепчу я.

Он усмехается и качает головой, словно не веря моим комплиментам.

Но для меня это не имеет значения. Я продолжаю хвалить его при каждом удобном случае, с удовольствием говоря, какую прекрасную работу он проделывает. И чем больше я это делаю, тем больше понимаю, что сначала неправильно истолковала его реакцию. Она не пренебрежительная. Она... застенчивая.

Словно он не знает, как принимать комплименты — или не верит им. Я думаю, если я буду продолжать их делать, однажды он начнет мне верить.

В конце занятия мы переходим в Шавасану, и, совсем как Клайд, Баш засыпает.

Пока остальные ученики расходятся, он наконец просыпается. Не желая пялиться на него, как одержимая фанатка, какой я и являюсь, я переключаю внимание на прощание с каждым уходящим.

Бри, одна из моих любимых учениц, подходит ко мне. В её движениях теперь легкость, которой не было, когда она только начала заниматься йогой со мной. Тогда её энергия была сплошным хаосом, болью разрыва и печалью, но со временем она обрела равновесие, и от вида её в лучшем состоянии моё сердце наполняется радостью.

Насколько я знаю, ей пришлось пережить многое. Она была не в лучшей форме, но никогда не переставала пытаться. А стремление стать лучше — одно из самых ценных качеств в человеке.

Так что в моих глазах Бри — настоящая крутышка.

Она смущенно улыбается и протягивает мне небольшую коробочку, перевязанную изящным бантом.

— С днем рождения заранее, Гвен, — говорит она. — Я знаю, что завтра у тебя нет занятия, поэтому хотела передать сегодня. Этот год был для меня тяжелым, но твои уроки стали для меня лучикм света. Надеюсь, ты знаешь, как сильно ты меняешь жизни людей к лучшему.

Глаза наполняются слезами, когда я беру подарок и обнимаю её хрупкую фигурку.

— Спасибо, Бри, — это всё, что я могу выговорить сдавленным от эмоций голосом.

Отступая на шаг, я сжимаю её плечо, всё ещё с влажными глазами, и улыбаюсь.

— Хорошо проведи свой выходной, — говорит она, ласково потирая мою руку. — Увидимся в выходные.

— Отлично. Тогда до встречи, — отвечаю я, провожая взглядом, как она тихо выходит из зала.

Когда я поворачиваюсь назад, Баш остается единственным учеником в зале. Он стоит на коленях на коврике, руки сложены на коленях, лоб нахмурен.

Увидев, что я повернулась к нему, он поднимает подбородок, и его темные глаза скользят по моим, согревая меня с головы до ног. Его выражение — смесь растерянности и решимости.

— Ты не сказала, что завтра твой день рождения.

Я отмахиваюсь.

— Потому что это не такое уж важное событие.

Дни рождения всегда оставляли у меня неприятный привкус, и я не жду их с нетерпением. Обычно я использую этот день для размышлений, практики благодарности и осмысления того, чего хотела бы достичь в грядущем году. И что я редко признаю вслух — мой день рождения обычно заставляет меня скучать по родителям.

Баш встает, качая головой, и его тон снова становится слегка угрюмым.

— Нет, Гвен, это важное событие.

БАШ

Гвен проводит остаток дня в студии, преподавая. Что ж, это даже кстати, потому что я провожу остаток дня в лихорадочных хлопотах, организовывая вечеринку на её день рождения.