Кто знает, куда она могла подеваться? Она могла быть где угодно, но я всё равно чувствую, что упустила эту возможность.

Остро чувствую.

Триппу не обязательно быть здесь, чтобы его присутствие ощущалось между нами. Мы оба знаем, что он здесь, но не говорим об этом.

Я поворачиваюсь и встаю перед ним.

— Я рассталась с ним на вечеринке в честь его дня рождения. Прямо там и тогда. Если бы я знала…

Баш замирает, когда я замолкаю. Кажется, он даже перестаёт дышать.

— Ты оставил меня в той ванной и…

— Гвен, пожалуйста, не надо.

Но я не слушаю.

— Как он говорил о тебе? Как он говорил обо мне? Я сразу же пошла к нему и поставила точку.

— Гвен…

— Я ушла, — говорю я, не останавливаясь. Я хочу, чтобы он знал. Нет, мне нужно, чтобы он знал. — Я не так уж сильно отстала от тебя. Я думала, что смогу тебя догнать. Я пыталась найти тебя...

Он садится и поворачивается ко мне лицом. На его лице читается боль и ярость.

— Гвен. Остановись.

— Той ночью между нами что-то произошло...

— Хватит! — Его резкий голос разносится в ночном воздухе, и я замираю, наблюдая, как он в отчаянии проводит дрожащей ладонью по лицу. — Я не могу с тобой об этом говорить. Не могу.

Широко раскрыв глаза, я просто моргаю в ответ. Он выглядит одновременно страдающим и отчаявшимся. Но его голос не оставляет места для споров. Это не разговор. Это требование. Умоляющий прекратить даже думать о нас.

У меня першит в горле, когда реальность нашей ситуации обрушивается на меня внезапной волной. Она сбивает меня с ног. Резкий укус холодной воды лишает меня тепла, топит мой неиссякаемый оптимизм.

— Ты что, не понимаешь? — умоляет он, упираясь локтями в колени и протягивая ко мне руки, словно умоляя меня понять. — У Триппа могут быть явные недостатки в характере — не буду с тобой спорить, — но он мой сын. И я этого хотел. Может, не так. Но, возможно, это моя единственная возможность хоть немного приблизиться к этому. Мой отец был куском дерьма. Ушёл, не сказав ни слова, и больше не вернулся. Я всегда хотел... Не знаю... исправить эту несправедливость. Когда-нибудь стать лучше. Доказать себе, что, хоть у меня и половина его ДНК, я не он. Вот почему... вот почему ты здесь ради Клайда. По профессиональным причинам и ни по каким другим.

Он тяжело дышит, пронзая меня обжигающим взглядом, от которого я обычно смущаюсь. Сегодня мне просто больно.

— Гвен. Я не могу всё испортить. Я не могу переступить эту черту, как бы мне этого ни хотелось.

Его рассуждения обрушиваются на меня как гром среди ясного неба. Такое ощущение, что весь этот разговор вёл к этому самому моменту. Как будто Вселенная — это адвокат, представляющий дело в суде, который медленно расставляет ловушки, и я угодила прямо в одну из них.

Моё дыхание становится прерывистым, и я сжимаю губы, чтобы ничего не сказать. Потому что что тут скажешь? И я не уверена, что мой голос не дрогнет, если я заговорю. Я обнимаю себя руками, чувствуя, что мне нужно прикрыться, хотя я полностью одета.

Он подается вперед, к моему лицу, и я клянусь, что он вот-вот встанет. Но он резко останавливается и сжимает подлокотники кресла, словно сдерживая себя.

Он больше ничего не предпринимает, и я разочарована больше, чем имею на это право. У меня щиплет в глазах, когда я пытаюсь встать. Бремя ответственности за то, чтобы вести себя зрело в этой ситуации, кажется невыносимо тяжёлым, но я всё равно поднимаюсь на ноги.

Затем я грустно улыбаюсь Башу и шепчу: «Прости», после чего поворачиваюсь и иду обратно в свою комнату.

И он не останавливает меня. Не произносит ни слова.

Внутри меня пробуждается знакомое чувство. То самое, когда я мешаю или недостаточно хороша — когда я в тягость. Я знаю, что это неправда. Я знаю, что он имел в виду не это.

Но я всё равно чувствую обиду.

Я умываюсь, убеждая себя, что влага на моих щеках — это просто вода из-под крана, а затем забираюсь в мягкую, как пух, кровать с тяжёлым сердцем и беспокойными мыслями. Наша ссора не даёт мне уснуть ещё несколько часов. Кажется, я хожу по кругу. Снова и снова прокручиваю в голове все возможные варианты развития наших отношений.

Вся эта неразбериха кажется чудовищно несправедливой. Потому что мне нравится Баш.

Мне правда нравится Баш.

К несчастью для меня, Баш мне нравится настолько, что я держу дистанцию.

Это не должно быть слишком сложно. Я всё равно не собиралась здесь оставаться.

БАШ

Баш: Привет, просто хочу сказать, что у меня всё хорошо. Я дома и быстро восстанавливаюсь.

Трипп: Это лучше, чем мои новости, а именно то, что мы не попали в плей-офф. Я свяжусь с тобой, когда буду в лучшем настроении.

•••

Это вечер отцов в «Роуз Вэлли Элли», и я остался в стороне. Вынужден смотреть и не участвовать, хотя я — один из основателей «Разрушителей мячей».

Но мне всё равно. После пары недель, проведённых в медленном восстановлении, слишком долгого лежания в постели и постоянного уклонения от Гвен в моём собственном доме, мне очень нужен был вечер на улице.

— Это было чертовски ужасно, — говорю я Уэсту прямо в лицо, когда он возвращается к столу нашей команды. Мой обмен сообщениями с Триппом задел меня за живое. Честно говоря, это задело мои чувства. Он не связался, чтобы спросить, как прошла операция, а когда я сказал ему, что я в порядке, он мгновенно превратил это в разговор о хоккее. Словно выход в плей-офф был важнее моего выживания. И, возможно, для него это было важнее — и от этого мне только хуже.

Брови Уэста хмурятся, когда он оборачивается, чтобы посмотреть на дорожку для боулинга.

— Мы видели два разных подхода? Я выбил тебе спэр!

Я хмыкаю и отпиваю своей скучной воды. Потому что, очевидно, смешивать алкоголь и рецептурные обезболивающие не рекомендуется.

— Спэр — это не страйк, Уэст.

Форд, лучший друг Уэста, усмехается рядом со мной, а Рис просто качает головой. Мы с ним стали ближе за последние несколько месяцев. Он человек немногих слов, но многих выражений лица, и я могу сказать, что он развлечён.

— Что ж, тогда пусть кто-то получше сделает твои броски за тебя. Не уверен, кто назначил тебя диктатором всей этой команды, — дразнит Уэст.

Мне не дали медицинского разрешения играть в боулинг после операции, но мне разрешили лёгкие прогулки. И я полагаю, что сидеть в боулинге, пить воду и тренировать эту разношёрстную команду не может быть более напряжённым, чем лёгкая прогулка.

Это чертовски полезнее, чем сидеть дома, пытаясь избегать неуместных шуток Клайда и самого присутствия Гвен. С нашего разговора на балконе на прошлой неделе мы избегали друг друга как чумы. На этот раз всё иначе, потому что она избегает меня.

И я ненавижу это.

— Я не диктатор. Я тренирую вас. И я знаю, что ты можешь лучше.

Уэст закатывает на меня глаза, прежде чем одарить меня одной из своих фирменных ухмылок.

— Нет. Ты муди… татор.

Форд опускает голову в руки.

— Боже, Уэст. Сколько тебе лет?

— Возраст — это просто число, приятель, — парирует Уэст, хлопая друга по плечу. — И, Баш, если тебе не нравится, что я бросаю за тебя, почему бы тебе не попросить Риса? По крайней мере, ему бы пригодилась практика.

Щека Риса дёргается, но он ничего не говорит. Ему не нужно защищаться — он знает, что он худший в команде с большим отрывом.

Его просто не так весело дразнить, как Уэста.

— Не оскорбляй его. Он профессиональный спортсмен. Он в чём-то преуспел, а ты тут притворяешься, что спэры — это что-то особенное.

Уэст просто смеётся. Его невозможно вывести из себя.

— Чувак, ты даже более несчастен, чем обычно. Все твои хорошие настроения были в почке, которую ты отдал? Тебе досталась стервозная почка?

— Мои почки обе исключительные. Врачи мне это сказали, — бормочу я защищаясь.