Хотя это кажется не в характере того, что я о нём знаю. В Баше есть что-то бдительное. Осторожное. И заснуть рядом с кем-то, кто вызывает в нём такое напряжение, как я, было бы просто неестественно. Бей или беги — кажется, я обычно заставляю его хотеть улететь как можно быстрее.

В отличие от него, мне совсем не трудно расслабиться, когда он рядом, несмотря на все подкасты о реальных преступлениях, которые я поглощала. В моей непоколебимой преданности не раздражать его в его собственном доме, я решаю отпустить это. Или хотя бы попытаться.

Я закрываю глаза и кладу подушечку большого пальца на кончик среднего. Я снова дышу, представляя, как плавно стираю беспорядок надписей с белой доски и оставляю позади блестящее, чистое пространство. Позволяя всем моим перепутанным мыслям и чувствам быть стёртыми — если всего на пятнадцать минут. Потому что я знаю, что это заставит меня чувствовать себя лучше.

— Я думал, что у меня будут дети.

Хриплые слова Баша прорезают тишину и останавливают меня на месте. Моя голова медленно поворачивается в его сторону. Я держу остальное тело неподвижным, словно приближаюсь к дикому животному. Беспокоюсь, что могу спугнуть его, если сделаю слишком много слишком скоро.

Я ничего не говорю. Вместо этого я просто слушаю. Даю ему пространство говорить, если он захочет.

И он хочет.

— Когда я строил это место, я думал, что у меня будут дети.

Я сглатываю и мягко киваю.

— Комната, в которой ты живёшь, должна была быть идеальной детской. Скамья. Окно. Я полагал, что к определённому возрасту они тоже захотят выходить на балкон. Но затем я забеспокоился, что, когда они будут маленькими, это может быть небезопасно. Так что я поставил задвижку снаружи, чтобы моя жена или я могли…

Он спотыкается о собственные слова, останавливаясь на середине предложения с раздражённым искривлением губ, прежде чем продолжить.

— Неважно. Я просто подумал, что смогу запирать её снаружи, затем вернуться в свою комнату с общего балкона и не беспокоиться о любопытном малыше, который может выйти.

Всё, что он говорит, имеет такой смысл. За исключением части про жену — мой мозг спотыкается об это слово.

— Я могу снять её, если это вызывает у тебя дискомфорт. Я даже не подумал.

Я оглядываюсь через плечо на прикреплённый к двери металлический кружок. По какой-то причине, эта маленькая деталь кажется монументальной. Это трогательно — думать, что он планировал так далеко вперёд.

— Нет, всё в порядке. Тебе следует оставить её на случай, когда у тебя появятся дети.

Он фыркает на это.

— Думаю, этот корабль, вероятно, уже уплыл.

— Почему?

— Мне сорок, и я холост. И я не уверен, заметила ли ты, но в последнее время я не слишком приятная компания. Мысль о том, чтобы снова окунуться в мир свиданий, утомительна и пугает. Время тикает, и мои варианты сократились.

Варианты. Это мнение раздражает меня, и я не имею на это права. Отодвигая чувство в сторону, я встряхиваю плечами, выпрямляя позвоночник, пока смотрю на освещённую луной воду.

— Мне нравится твоя компания.

— Гвен. — Он вздыхает моё имя, словно я его истощаю, его ладонь проводит по щетинистой челюсти.

— О, хватит постоянно льстить себе. Это утверждение не должно значить больше, чем значит. — Клянусь, я вижу, как у него на щеке мелькает ямочка, так что я продолжаю. — Я просто имела в виду, что меня не отпугивает всё твоё ворчание.

Он наконец смотрит в мою сторону.

— Ворчание?

— Да. Лай и рычание тоже.

— Я теперь собака?

— Большая, тупая, которая слишком долго жила на привязи и забыла, как взаимодействовать? Да. Именно.

Его щека дёргается быстро, один раз, прежде чем разгладиться, и ответный хмык звучит подозрительно похоже на смешок. Я с удовлетворением думаю, что, возможно, подняла ему настроение хотя бы на мгновение. Я пристально наблюдаю за ним, его выражение становится задумчивым, взгляд возвращается к воде.

— Я не всегда был таким. Это как-то подкралось ко мне, полагаю.

— Ну, мы все постоянно меняемся. Эволюционируем. Растём. Я не знаю ни одного человека, который остался бы таким, каким был. Я знаю, что я нет. И как скучно просто… знать, кто ты есть, и думать, что для тебя больше ничего нет в оставшейся жизни.

Он пожимает плечами.

— Возможно, я изменился слишком сильно.

Я глубоко вдыхаю, мягкая улыбка изгибает мои губы.

— Невозможно.

Баш фыркает.

— Нет, если спросить мою бывшую жену.

Снова это слово. Я игнорирую внезапное напряжение в шее и челюсти. Жена. Но нет, бывшая жена.

Сглатывая, я продолжаю чем-то подходяще расплывчатым.

— Может, она ошибалась.

— Не-а. Она не ошибалась. И я ни капли не виню её. — Он фыркает. — Знаешь, вообще-то, из-за недавних событий, возможно, виню.

Я снова поворачиваю голову в его сторону.

— Послушай, я хочу уважать твою личную жизнь и не надоедать тебе, но я слишком любопытная, чтобы сидеть здесь и делать вид, что мне хоть немного интересно обсуждать это в зашифрованном виде.

Наши взгляды встречаются на расстоянии примерно трёх метров, и у меня внутри всё переворачивается. Чёрт, какой же он красивый. У меня никогда — ни разу в жизни — не было такой физической реакции на другого человека. Проходит несколько мгновений, и я оказываюсь в тихом уголке аэропорта в компании симпатичного незнакомца, от которого у меня в животе порхают бабочки.

От этого ощущения, что мы с ним наедине, невозможно избавиться.

— Это не захватывающая история. Мы поженились молодыми. Это было импульсивно, но нам было весело. У нас обоих была хорошая работа и слишком много свободных денег. Во многих отношениях мы были очень похожи. Жизнь была прекрасна.

Он делает паузу на несколько мгновений, а затем продолжает.

— А потом в один прекрасный день я повзрослел и понял, что хочу семью. Она этого не хотела. Мы пытались что-то сделать. Несколько лет я думал, что смогу смириться с этим. Думал, может, она передумает. Но… — Он пожимает плечами, отводит взгляд и смотрит куда-то вдаль. — Обида всё равно росла. А я действительно хотел семью. Мы зашли в тупик, и никто из нас не был счастлив. Поэтому я ушёл и построил это место в качестве терапии, думая, что, может быть, однажды я встречу кого-то нового и у меня всё получится.

Я с шумом выдохнула через губы. Это... много. Какое разочарование. Но тут он наносит мне смертельный удар.

— Самое забавное, что я столкнулся с ней, когда уходил с вечеринки в честь дня рождения Триппа много месяцев назад. Я ждал в аэропорту, надеясь успеть на рейс, и вдруг — бац! — она там. Снова замужем. С малышом. И очень, очень беременна. Так что теперь я знаю, что она не то чтобы не хотела семью. Она просто не хотела семью со мной. И всё, что я сделал, — это годами зализывал раны, мечтая о том, чего у меня никогда не будет. Я слишком боюсь даже пытаться.

Боль в его голосе пронзает меня, как копьё. Мне больно за него.

Я страдаю за него.

— Ты можешь. Ты должен. То есть попытайся. Ты — лакомый кусочек. Кто-нибудь с радостью тебя подцепит. — Я стараюсь говорить нейтральным тоном и сохранять невозмутимое выражение лица, но в моём голосе слышится отчаяние. Как будто я слишком сильно хочу, чтобы он мне поверил.

Он смеётся — сухо, язвительно. Его челюсть напрягается, но он не отвечает сразу. В конце концов он переводит взгляд на меня и впивается в меня своими тёмными глазами.

— Оказывается, не так-то просто найти человека, с которым у тебя действительно есть что-то общее.

У меня перехватывает горло и пересыхает во рту, потому что я умею читать между строк. Слышу горечь в его голосе. Улавливаю то, что он просто не может заставить себя сказать. Ситуация, о которой никто из нас не знает, как заговорить.

Мы связаны. Между нами вспыхнула искра. Та, которую ты не можешь подавить. Та, которая подкрадывается незаметно, когда ты меньше всего этого ожидаешь. И хуже всего то, что мы оба это знаем.