Я улыбаюсь, глядя на него сверху вниз, и в груди у меня разливается приятное тепло от того, что я помогаю людям.

— Я тебе не позволю, — сонно бормочет Баш. От этого чувства в груди становится горячо и больно. Оно оставляет после себя искру надежды.

Я не отвечаю. Тут и сказать-то особо нечего. Я просто хочу сохранить это чувство и лелеять его.

Когда я пытаюсь отвернуться, он протягивает руку и обхватывает моё предплечье.

— Я не хочу, чтобы ты уходила, Гвен, — говорит он хриплым со сна голосом.

У меня замирает сердце. Он имеет в виду сегодняшний вечер? Или Коста-Рику?

Он не открывает глаз, чтобы оценить мою реакцию, — как будто прячется от неё.

Его рука соскальзывает, не заставляя меня делать то, чего я не хочу.

Моё сердце тяжело и томно бьётся, его ритм пульсирует в моих венах. У меня кружится голова от мысли о том, что я могу провести с ним ночь.

Или больше? Может ли он иметь в виду что-то большее?

Я отворачиваюсь от его неподвижного тела, ставлю масло на прикроватный столик и выключаю свет, погружая нас в темноту, наполненную ароматом лаванды.

Стоит ли мне? Или не стоит?

Для девушки, привыкшей убегать, решение остаться с Башем даётся слишком легко.

Стоя к нему спиной, я тихо признаюсь:

— Я тоже не хочу уходить.

А когда я поворачиваюсь к нему лицом, он откидывает одеяло — молчаливое приглашение присоединиться к нему.

Я смотрю на место, где, как я знаю, буду чувствовать себя как дома, и думаю, не переступаю ли я черту.

Я решаю, что мне всё равно. Я решаю, что в том, что касается Себастьяна Руссо, я возьму то, что могу получить. Возможно, это не навсегда, но я соглашусь на то, что есть сейчас.

Поэтому я забираюсь под одеяло и позволяю ему обнять меня.

БАШ

Я просыпаюсь с таким ощущением, будто меня только что вернули к жизни — резко, быстро и внезапно. Полоса яркого света пересекает комнату, пробиваясь сквозь щель в плотных шторах. Я смотрю на часы — 10 утра. Я никогда не сплю так долго.

Должно быть, мне это было нужно. Жесткая перезагрузка.

Рядом со мной смятые простыни — доказательство того, что Гвен действительно провела ночь в моей постели.

Это было то, что мне было нужно. То, чего я всегда хотел, когда возвращался с работы. И она не колебалась.

Близость прошлой ночью утолила жажду, о которой я даже не подозревал. Гвен поняла, что мне нужно, без всяких объяснений с моей стороны. А потом она рассказала мне о себе больше, чем когда-либо прежде.

Теперь я лучше её понимаю.

Более того, я чувствую привязанность.

Я не хочу, чтобы между нами возникло неловкое напряжение. Я хочу, чтобы всё было так же нежно, как прошлой ночью. И когда я опускаю ноги на пол, я говорю себе, что сегодня новый день. Если я хочу, чтобы между нами всё было так же, я могу внести свой вклад в это.

Новый день, в котором я могу попытаться стать лучше.

Нет — добрее.

С тех пор как я это сказал, это различие закрепилось в моём сознании. Я не знаю, смогу ли я заставить себя стать лучше, приятнее в общении, но я всегда могу быть добрым.

В ванной я чищу зубы и смотрю на своё отражение. Я выгляжу уставшим, но не такой измотанным, как вчера. Мне немного грустно, но я не подавлен и не циничен, как вчера.

Это заставляет меня задуматься, не что-то ли она заподозрила, когда спросила о моём психическом и эмоциональном состоянии. По правде говоря, в последнее время я не обращал внимания ни на то, ни на другое.

Перспектива встретиться с Гвен сегодня утром выбивает меня из колеи. Без моей угрюмости, за которой я могу спрятаться, я чувствую себя уязвимым. Мягким, чувствительным и легкоранимым.

Кроме того, мне сложнее убедить себя в том, что я не хочу её, когда я так беззащитен. Уперев руки в столешницу, я смотрю на своё отражение в зеркале.

Я могу быть безопасным и добрым.

Я могу быть зрелым и добрым.

Я могу быть добрым к Гвен, не трахая её.

Конечно, могу. Я взрослый мужчина. Я высококвалифицированный пилот. Я не пасую перед трудностями. Я даже извинюсь за своё прошлое поведение, признаю свою вину.

— Я справлюсь, — бормочу я, прополаскиваю зубную щетку и поворачиваюсь, чтобы спуститься вниз.

Внизу тихо. Я ожидал услышать болтовню или смех, как бывает большинство утр с тех пор, как Клайд и Гвен появились здесь и захватили мою жизнь. Необъяснимо, насколько хорошо они ладят. Не разлей вода, двое их. И за этим было приятно наблюдать. Особенно зная то, что знаю теперь.

Он ценит её и уважает её знания. Видит ценность во всем том, за что её собственный отец её стыдил.

И она отвечает ему тем же. Клайд одинок, хочет он это признавать или нет. Многие не выдерживают его характера, но с Гвен он может быть самой безудержной версией себя, а она лишь улыбается, позволяя ему нести вздор.

Должен признать — мне есть чему поучиться у Гвен.

Например, тому, как отпускать вещи. Как прощать нанесенные обиды, которые я ношу с собой. Упущенные возможности, которые не дают мне уснуть по ночам.

Она сказала, что я подавлен, и она не ошиблась. Я просто не знаю, как остановиться.

Следуя за ароматом свежесваренного кофе, я направляюсь на кухню, где ожидаю оказаться в одиночестве. Но Гвен стоит ко мне спиной, волосы собраны в небрежный пучок, в руках у неё кружка. Золотистый свет окутывает её сиянием.

И я ловлю себя на мысли, что хотел бы просыпаться рядом с ней. Оставить шторы открытыми, чтобы лежать в постели и наблюдать, как утреннее солнце танцует на её вздернутом носике, как его лучи подсвечивают её полные щеки.

Она была бы теплой и мягкой и пахла бы лавандой. Я бы притянул её ближе и смотрел бы на неё так долго, что, закрыв глаза, увидел бы её образ, выжженный на обратной стороне век.

Возможность этого с силой бьет меня в грудь. Я больше не притворяюсь, что не хочу этого — по крайней мере, кого-то, с кем можно просыпаться. С кем можно разделить утренний кофе. С кем можно наслаждаться видом.

Дело даже не в сексе, которого мне не хватает. А в близости. В утешении от знания, что если я заболею, рядом будет кто-то, кто поможет. Что когда я вернусь домой после тяжелой борьбы с лесным пожаром, мне не придется переживать это в одиночестве. Что в конце дня у меня будет кто-то, кого можно обнять на ночь, позволяя своему дыханию слиться в такт с её.

Это простые вещи.

Это построение жизни с кем-то.

Я бы согласился и на это.

Но это не может быть «кто угодно». Думаю, в глубине души я хочу, чтобы это был тот самый человек. Меня слишком сильно ранили, чтобы довольствоваться меньшим.

И когда я думаю о том самом человеке, я думаю о ней.

Прикусывая щеку, я подхожу к кофеварке и наливаю себе кружку. Если Гвен и замечает моё присутствие, то не подает вида. Она продолжает смотреть на просторную заднюю террасу — практически ещё одну комнату, пристроенную к дому, если раздвинуть стеклянные двери.

— Доброе утро, — наконец выдыхаю я, чувствуя необходимость прервать молчание. Я не могу позволить, чтобы она чувствовала, что не может даже заговорить.

«Видимой, но не слышимой» — так она сказала про своего отца. Эти слова тогда задели меня. Сейчас они приводят меня в ярость.

Она бросает взгляд через плечо, и её необычные глаза останавливаются на мне. Мягкий шалфейно-зеленый цвет её свитшота и подходящих к нему леггинсов лишь подчеркивает лиловый оттенок ее радужки.

Лаванда. Сирень. Цвет солнца, восходящего над плотным дымом лесного пожара.

— Утро... и впрямь выдалось какое-то. — Её бархатный голос действует как бальзам, а легкий изгиб губ не выдает ни капли неловкости.

Я склоняю голову, пока она с тихим смешком снова смотрит в окно. С кружкой в руке я пересекаю просторную кухню. Я прохожу мимо темно-зеленых шкафов с золотой фурнитурой и столешниц из тонированного дерева, повинуясь магнетизму, что тянет меня к Гвен.