— Да, Гвен, это чертовски мило.

Она радостно напевает. Как будто рада, что я не ненавижу её нового друга.

— Может, дадим ему имя?

— Ты так говоришь, будто это ребёнок, — шучу я.

— Да, только я бы не стала называть ребёнка Зефиром.

— Зефиром? — спрашиваю я. — Ты назовёшь его Зефиром?

Она пожимает плечами.

— Да, почему бы и нет?

Я наблюдаю за енотом.

— Я имею в виду, что это не очень достойно. Как думаешь, он побежит обратно в кусты и расскажет всем своим друзьям, что горячая блондинка, которая здесь живёт, назвала его Зефиром?

Она качает головой.

— Возможно, ты слишком много об этом думаешь.

— Гвен, как я могу доверить тебе выбор имени для нашего первого ребёнка, если ты даже не можешь дать этому еноту приличное имя?

Тогда мы оба замираем. Боже, между нами так много недосказанного, так много невысказанных мыслей. Мне правда нужно перестать вмешиваться и ставить всех в неловкое положение.

Но, конечно, с Гвен никогда не бывает по-настоящему неловко.

— Помнишь, — начинает она, — ту ночь в аэропорту? Как я опрометчиво заявила, что однажды мы расскажем нашим детям о том, что произошло той ночью?

Я тихо усмехаюсь.

— Как я мог забыть?

Она кивает, прикусывая нижнюю губу.

— Теперь мы квиты.

В моей груди зарождается тихий смех, когда я притягиваю её к себе и целую в макушку. Я вдыхаю её запах. От неё пахнет лавандой и кокосом. Несомненно, это какая-то смесь масел, которой она пользуется в студии.

— Да, Гвен, теперь мы квиты.

Следующие несколько минут мы размышляем, как назвать енота, и угощаем его разными продуктами из составленного мной дегустационного меню. Мы останавливаемся на имени Слай, потому что, по её мнению, оно подходит для такого озорного зверька, а я считаю, что оно звучит круто.

Потому что, если я стану отцом енота, можете мне поверить, это будет самый крутой енот на свете.

Из всех угощений Слай больше всего заинтересовался арбузом. Он подходит достаточно близко, чтобы протянуть свои грязные лапки и взять его из рук Гвен. Её восторг пугает его до чёртиков, но он возвращается за добавкой, так что, очевидно, он не слишком травмирован.

Гвен на седьмом небе от счастья.

Наблюдая за ней сегодня вечером, моё сердце наполняется радостью, как у Гринча на Рождество. Это также избавляет меня от чувства вины за тот вечер, когда я накричал на неё.

Возможно, я не умею извиняться на словах, но я сделаю всё возможное, чтобы исправить ошибки. И мне кажется, что сегодня вечером я этого добился.

Когда Слай уходит, довольный и готовый вздремнуть, я предлагаю прибраться, пока она принимает душ. Я ловлю себя на том, что улыбаюсь совершенно без причины — как влюблённый дурак, в котором меня обвинял Клайд, — стоя у раковины и оттирая каждую тарелку. И к тому времени, как я заканчиваю убирать их в шкаф, улыбка не сходит с моего лица.

Мне приходится чуть ли не ущипнуть себя, когда я поднимаюсь по лестнице в свою спальню — нашу спальню. Это кажется нереальным.

И это становится ещё более нереальным, когда я вхожу в нашу комнату и обнаруживаю, что балконная дверь открыта. Я вижу Гвен. Голая, с мокрыми волосами, зачёсанными назад, она склонилась над перилами.

Ждёт меня.

ГВЕН

Я просыпаюсь посреди ночи от того, что Баш ласкает мою голую кожу. Мы провели весь вечер, не отрываясь друг от друга, и уснули, запутавшись в простынях.

Я понятия не имею, который сейчас час. Я знаю только, что его огромная спальня освещена лишь серебристым лунным светом, и он выглядит чертовски потрясающе в этом свете.

Он целует меня в плечо, и я вздыхаю, проводя кончиками пальцев по его мускулистой спине.

— Что ты делаешь? — шепчу я, наблюдая за тем, как его голова склоняется к моей груди, а губы благоговейно скользят по моей ключице.

— Я восхищаюсь тобой, — его голос звучит тихо, хрипло и до боли нежно. — Ты выглядела чертовски привлекательно. Спала в моей постели, демонстрируя все свои восхитительные изгибы. Я не смог сдержаться.

Я закрываю глаза и довольно вздыхаю. Я чувствую себя лучше, чем когда-либо, но слышать, как Баш так говорит о моём теле? Это затягивает.

Это исцеляет.

Он целует мою грудь. Мои рёбра. Мой живот. Мои бёдра.

А потом он снова прижимается ко мне, крепко обнимает и кладёт голову мне на грудь. Моё сердце бешено колотится, и я думаю, слышит ли он, как оно колотится под его пристальным взглядом.

— Спасибо, — шепчу я. И не уточняю. Мне не нужно. Он знает. Думаю, он всегда знал и всегда относился ко мне не так, как мой отец.

Там, где мой отец находил недостатки, Баш видел только красоту. И ему даже не нужно было стараться. Я поняла это по тому, как он посмотрел на меня, когда я впервые пригласила его присесть.

— Я всегда на твоей стороне, Гвен. Тебе когда-нибудь нужно было, чтобы тебя подбодрили? Я твой парень.

Я обнимаю его в ответ и с довольной улыбкой провожу пальцами по его растрёпанным волосам.

Интересно, каково это — быть любимой.

По крайней мере, я засыпаю с чувством невероятной благодарности за то, что этот парень — из всех — решил быть со мной.

•••

Я прибираюсь в студии, и мои мысли, как это часто бывает последние пару недель, обращаются к Башу.

Такое чувство, будто мой мозг перепрошили, и теперь в нем постоянно крутятся мысли о нем, а тело вновь и вновь переживает воспоминания о последнем прикосновении. Если я и думала, что была одержима им раньше, то я ничего не понимала. Теперь я одержима настолько, что, поддавшись порыву, связалась с курортом в Коста-Рике и сообщила, что не приеду — о чем мне ещё предстоит признаться Башк.

Я знаю лишь одно: я должна доверять своей интуиции. А она говорит, что моё место здесь, с ним.

То, что я чувствую сейчас? Несравнимо ни с чем. Всепоглощающе. И это совершенно ново. Всё между нами кажется идеальным.

Возможно, даже слишком идеальным. Как учила меня жизнь, ничто не бывает идеальным по-настоящему. Всё имеет свои взлеты и падения. Яркие моменты всегда уравновешиваются памятью о потере, ощущением какой-то незавершенности. Или, как в данном случае, постоянным осознанием того, что в комнате есть слон, на которого никто из нас не хочет смотреть — не то что говорить о нем.

Я складываю деревянные блоки на полку в углу, напевая себе под нос, пытаясь поставить себя на место Баша.

Он наконец позволил себе признать, что хочет этого, по-своему, конечно. Но то, что он поддался искушению — для такого принципиального мужчины, как он, — говорит само за себя.

С другой стороны, я не могу не заметить, как он проверяет телефон. Каждый раз, когда я спрашиваю, общался ли он с Триппом с того вечера на балконе, его ответ звучит несколько уклончиво.

Это всегда: «А, да, мы перекинулись парой сообщений», и не больше. У меня может и не быть личного опыта в сложных семейных динамиках между отцом и сыном, но я знаю, что секреты тяготят человека. Знаю, что они не полезны для души. И признает это Баш или нет, я знаю, что это гложет его. Возможно, даже больше, чем он сам осознает.

Мне нужно поднять этот разговор с ним — и скоро. Но всё между нами всё ещё кажется таким неустойчивым, таким хрупким и новым. Словно малейшее дуновение ветра может сбить нас с пути.

Я дезинфицирую и сворачиваю коврики для йоги, погружаясь в размышления о том, как я могу лучше всего поддержать Баша в неловкий момент или во время тяжелого разговора.

Он — живое воплощение старой поговорки: «Можно привести лошадь к воде, но нельзя заставить ее пить».

Мне нужно убедить Баша, что он испытывает жажду, что ему необходимо сбросить этот груз с души. Что, подобно тому, как он поддался влечению между нами, очищение совести от этого обмана, как ему кажется, в конечном итоге заставит его чувствовать себя лучше, даже если сейчас это не кажется приятным.