— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, сбитый с толку.

— Там было громко. Мне нужно преподавать горячую йогу завтра рано утром, и я бы предпочла не потеть шампанским, чтобы все мои ученики не учуяли запах. Так что я не могу относиться к этому как к вечеру в городе, даже если сегодня пятница. — Она смотрит на воду с лёгким пожатием плеч. — Плюс, я обожаю ходить босиком по песку, так что я выскользнула, чтобы перевести дух.

Я киваю.

— То же. За вычетом йоги.

Она приподнимает бровь, но не придирается к этому. Затем её выражение смягчается.

— Хочешь, чтобы я ушла?

Хочу ли я, чтобы она ушла?

— Я могу уйти отсюда. Я хотела проверить тот маленький гостевой домик. Это моё идеальное место для йоги. Может, с большими окнами. Уединённое. Тихое. С видом на воду. Просто запри меня там, и я буду счастлива. Вообще-то, приноси мне ещё и еду.

Я почти улыбаюсь её болтовне. Несмотря на то, как я вёл себя с ней в последнее время, Гвен меня не раздражает. Ни капли. Она свободный дух, плывущий по течению, а я затянут туго — часто борющийся против течения. Но она просто… нет.

— Нет, — бормочу я, держа лицо повёрнутым к озеру. — Просто останься.

Я чувствую, как она приближается, тихо вставая рядом со мной, прежде чем спросить:

— Ты нервничаешь?

— Немного.

— Сними обувь.

Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на неё сейчас.

— Что?

— Просто доверься мне. Это поможет тебе почувствовать себя лучше.

Я уже сбрасываю ботинки, когда спрашиваю:

— Как?

Она закрывает глаза, и её губы изгибаются в улыбке.

— Это поможет тебе заземлиться. Почувствовать пульс земли на твоей голой коже.

Я фыркаю, и она подглядывает одним глазом.

— Заткнись и сними носки, Себастьян.

То, что она так огрызнулась на меня, заставляет меня усмехнуться. Это так не в её характере. И всё же, я тянусь к своим носкам и вскоре стою босиком рядом с ней.

— Что теперь?

— Упрись ногами в песок. — Я наклоняю голову, наблюдая за ней, как она вращает лодыжками, шевелит пальцами, медленно погружая их в холодные зёрна.

Я следую её примеру, и на меня накатывает волна дежавю, хотя я не могу точно вспомнить, когда в последний раз делал это.

— Чёртовски холодно, — бормочу я.

Гвен улыбается, её глаза снова трепетно закрываются, пока она глубоко вздыхает.

— Заставляет чувствовать себя живым, верно?

Я не отвечаю на это. Не уверен, что сказать, потому что, как бы смешно это ни звучало, да, это заставляет меня чувствовать себя живым.

— Теперь поверни ладони к воде и прижми средний палец к большому.

Маленькая часть меня хочет закатить глаза, но большая часть доверяет, что она, возможно, действительно знает, что делает. Так что я подчиняюсь, располагая руки так, как она велела.

Мы стоим так некоторое время, прежде чем она снова заговорит.

— Было бы странно, если бы ты не нервничал, Баш. Нормально позволять мозгу блуждать по всем тропам возможностей. Пока мы не позволяем ему зайти слишком далеко. Тебе нужно возвращаться к тому чувству, что ты знаешь себя лучше, чем кто-либо. Быть настолько в гармонии с собой, что твой разум всегда возвращается к центру. Тебе нужна эта стабильность. Заземление.

— У тебя много практики с этим, да?

— Да.

— Ты кажешься довольно умиротворённой почти со всем.

Она мягко наклоняет голову.

— Я много практикую.

— Как ты практикуешь? — спрашиваю я, искренне любопытствуя. Потому что мне следует начать практиковаться, чтобы вытащить себя из этой ямы жалости к себе.

Она глубоко вдыхает через нос, позволяя воздуху мягко выйти через приоткрытые губы.

— Например, прямо сейчас мои мысли начинают поворачиваться к тому, что ты, должно быть, думаешь обо мне? Мне часто говорили в детстве, что я слишком…

— Кто, чёрт возьми, тебе это говорил?

Она никак не реагирует на мою вспышку гнева, хотя я всего лишь хочу знать, у кого хватило наглости сказать ей это в лицо, чтобы я мог поставить этого человека на место.

— И я позволяю себе признать, что нравлюсь не всем. Может быть, я не для всех. И это нормально, потому что я вполне довольна собой, и никто не может этого у меня отнять. Я довольна тем, кто я есть, так что мне всё равно, что ты обо мне думаешь.

Я думаю, ты просто такая, какая нужно — вот что я хочу сказать. Но я не говорю. Вместо этого я выбираю:

— Я не думаю, что ты «слишком».

Она поворачивается и подмигивает мне.

— Мне всё равно. — Затем она наклоняет голову в мою сторону. — Теперь твоя очередь. Закрой глаза и перестань смотреть на меня так, словно ты собираешься избить кого-то, чтобы защитить мою честь.

Я закатываю глаза, а затем закрываю их, позволяя мирным звукам ночи окружить меня, и той искре тревоги вспыхнуть.

— Куда поворачиваются твои мысли? — спрашивает Гвен.

— Что, если я умру завтра?

Она молчит несколько секунд. У меня такое чувство, что она ожидала от меня совсем другого. Но я не сдаюсь. Стою, уперев ноги в песок, и прижимаю большие пальцы к средним, пытаясь понять, какие чувства я должен испытывать.

Я слегка вздрагиваю, когда её прохладные пальцы скользят по моим, поглаживая кожу, пока она не берёт меня за руку. Как в тот вечер в аэропорту. Моя ладонь пульсирует от прикосновения, и вся рука становится тёплой. Я должен отдёрнуть руку, но это дружеский жест. Жест поддержки.

И, честно говоря, я слишком измотан, чтобы не принять его.

— Хорошо, — начинает она своим ровным голосом. — Мы можем признать, что это возможно. В реальности любой из нас может умереть в любой момент. Никто ничего не обещает.

Я киваю в ответ. Это правда. Я видел, как ярость лесного пожара переворачивает жизнь людей с ног на голову, уничтожает города, губит природу. И никто не мог этого предвидеть.

— Но, Баш, а что, если ты выживешь?

Её вопрос эхом отдается в моей голове, когда её теплая ладонь касается моей. Я чувствую её пульс. Он пульсирует во всем моём теле. Черт, может быть, я даже чувствую землю под ногами немного по-другому.

Всё, что я знаю, это то, что первое, что приходит на ум, это «Если я выживу, я приду за тобой».

Но я хороню это так же быстро, как оно всплывает. Потому что я знаю, что не позволю себе переступить эту черту. Поэтому я с благодарностью сжимаю её руку на прощание и пытаюсь заставить себя думать обо всём том, что я на самом деле собираюсь сделать, когда поправлюсь.

О том, что не является просто фантазией.

ГВЕН

— Тук-тук! — выкрикиваю я, стуча кулаком в открытую дверь палаты Клайда.

— Зачем люди говорят «тук-тук», когда на самом деле стучат? — ворчит он. — Это совершенно излишне.

Его колкость только заставляет меня улыбнуться. Потому что это означает, что он чувствует себя собой. Он сидит, опираясь на подушки, смотрит телевизор, окружённый множеством проводов и трубок. Но он уже выглядит бодрее, чем когда я видела его до операции.

Облегчённый вздох вырывается из моих губ, пока я его разглядываю. Я обещала себе дать ему несколько дней на восстановление, прежде чем врываться сюда… но я продержалась два.

Табита держала меня в курсе событий во время операции и в первый день после неё, когда Клайд и Баш восстанавливались. Они с Рисом остались, чтобы помочь. Но, думаю, её раздражало, что я постоянно спрашиваю, как у них дела. В конце концов она спросила, какого чёрта я жду, и я сдалась.

— Тоже рада тебя видеть, Клайд, — напеваю я ярко, входя в палату. — Я принесла тебе цветы.

Его взгляд скользит к вазе с яркими жёлтыми нарциссами, нежно-розовыми ранункулюсами и тёмно-фиолетовыми гиацинтами в моей руке.

— Зачем? Я ничего не сделал.

— Ты не умер. Поздравляю. Огромное достижение, — парирую я своей самой сладкой улыбкой, уже чувствуя себя лучше от того, что заставила его ухмыльнуться.

— Полагаю, да? Осталось всего несколько дней, и я вернусь к йоге.