Среди этого добра имелись и два особенных протокола, причем довольно невеселых. Первый совсем старый, аж от 8 июня 1871 года, подписанный его сиятельством графом Никишевым А. Х., который тогда являлся руководителем «Специальной коллегии при Особой канцелярии Е. И. В». Второй, оформленный куда менее витиевато и заверенный начальником особого отдела ГПУ при НКВД РФ А. П. Ардовым, был поновее и датировался двадцатыми годами уже этого века.
А смысл у протоколов один и тот же – вынесение приговора сотрудникам, использовавшим свое служебное положение в личных целях и для того заключившим сделки с теми, за кем поставлены надзирать. Правда, вот резолюционные части документов разнились. В 1871 году некто Лавриновский своими обоюдовыгодными связями с ковеном ведьм «нанес изрядный вред репутации коллегии, а также послужил дурным примером для других сотрудников», потому его лишь лишили места, чина, наград и приговорили к десяти годам каторжных работ, а вот в 1924 году все закончилось не так мажорно. За предательство общего дела, повлекшего за собой гибель товарища Суховой Маргариты, некто Зинько Петр единогласно был приговорен к расстрелу. И, судя по слову «Исполнено» на верхнем левом углу протокола, к стенке его поставили довольно быстро. Может, даже, в тот же самый день.
Впрочем, дело было даже не в том, что Олег боялся каторги или расстрела, тем более что ни та, ни другая мера воздействия сейчас вряд ли к нему могла быть применена. Просто в его голове как‑то не укладывался сам факт того, что он может поступить подобным образом. И даже не потому, что он вот такой честный или хороший, нет, тут другое. Просто он за эти месяцы прикипел своей молодой душой к отделу намертво, вот какой коленкор. Настолько, что уже не очень представлял, как станет жить вне его. И скажи ему кто‑то завтра: «Ну все, теперь можешь валить обратно в Саратов», то впал бы Ровнин в ступор посильнее нынешнего. Вот и выходит, что предать отдел для него равнозначно предательству себя самого.
– Олег, я просто хочу оказать тебе услугу. – Вурдалак, достав из кармана пиджака пачку сигарет и зажигалку, положил их на стол. – Кури, не стесняйся. Так вот – просто услугу. Я бы даже сказал, дружескую, но это слово здесь не слишком уместно. Я реалист и прекрасно понимаю, что никакой дружбы между нами быть не может хотя бы в силу того, что она хороша только между равными. Не в том смысле, что я выше, ты ниже или наоборот. Просто мы слишком отличаемся друг от друга по сути своей. У нас разные принципы и разные пути в этом мире.
– А зачем тогда тебе это все? – Ровнин достал из пачки сигарету. – Участливый тон, предложение помощи?
– Для тебя ведь не секрет, что я живу уже очень давно? Так вот, сейчас не первая эпоха перемен, что я наблюдаю. Скажу прямо: не только для людей такие времена не сильно приятны, уж поверь. Мы зависимы от вас, Олег, и сильно, потому, когда все рушится у вас, Ночь тоже потряхивает, причем неслабо. У нас тоже вверх лезет всякая гниль, рвутся наработанные связи, нарушаются договоренности, ломаются устои. Но при этом я точно знаю, что любое лихолетье непременно заканчивается, и тогда все начинается снова. Я уважаю Аркадия Николаевича, это на самом деле так, но он, уж извини за прямоту, человек из вчера. А ты, Олег, – завтра. Это мало кто понимает, ты и сам, скорее всего, данный факт не осознал в полной мере, но вот я считаю именно так. И потому мне очень хочется, чтобы ты до этого самого завтра дожил, потому что именно с тобой я планирую заключать те самые новые договоренности и возводить новые устои. Следовательно, меня не устраивает расклад, в котором бандит с одной извилиной в голове сначала станет тебя мучить, а после убьет. Да, конечно, это может случиться и просто так, без кровной мести и наводки ведьм, но если есть возможность отвести от тебя вполне реальную опасность, то я хотел бы ее использовать. Причем без какой‑либо сиюминутной выгоды для себя.
– То есть?
– Клянусь Ночью, Луной, честью своей семьи и именем, данным мне при перерождении, что никогда и ничего не попрошу у тебя за эту услугу, – мерно и немного торжественно произнес Арвид. – Под словом «услуга» я подразумеваю устранение опасности в виде кровной мести от рук некоего… Как его…
Вурдалак снова запустил руку в карман пиджака, достал из него бумажку и прочел вслух ее содержание:
– От рук Равиля Алирзаева. Вот как‑то так.
В формулировках клятв Ровнин немного поднаторел, потому понимал, что сейчас Арвид на самом деле отказался от любой выгоды, которая ему в этой ситуации светила. Но при этом Олег накрепко запомнил слова Францева о том, что если дети Ночи не претендуют на награду сейчас, то это не значит, что они не рассчитывают получить ее после. Даже в том случае, когда они от нее отказались. Да и слово «сиюминутная» наводило на эти же мысли.
Но «нет» Олег вурдалаку по‑прежнему говорить не хотелось, причем теперь еще сильнее, чем пять минут назад. Предложи хозяин клуба что‑то другое, вроде БМВ дать на какое‑то время покататься или годового запаса чипсов, он от этого подарка отказался бы легко.
Но тут…
– Ты с ответом не спеши, – посоветовал Ленц, как видно, снова все считав по лицу собеседника. – Но и не затягивай. Повторюсь: совершенно непонятно, когда этот нарыв прорвется. Может, ведьмы все же захотят тебя для начала пообхаживать, потому к бандитам сразу не побегут. Но – женщины же, их поступки предсказать невозможно. Да и обычный форс‑мажор не стоит со счетов скидывать, в виде случайности. Кто‑то из твоих земляков ненароком тебя в Москве приметит, потом родным в Саратове о том расскажет, вот и конец тайне. Кстати – чудо, что бандиты тебя за столько времени не нашли, при их‑то упорстве, деньгах и связях.
– Хорошо спрятался, – иронично пояснил Олег. – Жалко – ненадолго.
– Я знаю как людей Востока, так и бандитов, – сообщил ему вурдалак. – Если не станет инициатора мести, то остальным до нее дела не будет. Убитый тобой парень был братом этому самому… э‑э‑э… Алирзаеву, потому он не успокоится. Но когда он отправится на тот свет, остальные моментально забудут и про него, и про тебя. У них найдется дело поважнее, они станут делить власть и деньги.
Приблизительно то же самое весной Олег слышал от Васька, причем практически слово в слово.
– Надумаешь – скажи, – подытожил Арвид. – Мое предложение остается в силе, равно как и данная тебе клятва. Что же до тех, кто нынче настолько варварски осушил какого‑то горемыку… Поищем. Может, и найдем. Но только вот здесь обещать тебе ничего не стану. Не люблю пустых клятв, Олег, таких, в выполнении которых не уверен. Они дурно влияют на репутацию.
Что скрывать – из клуба на улицу Ровнин вышел если не ошарашенный, то как минимум пребывая в крайне растрепанных чувствах. Мир вокруг, еще совсем недавно казавшийся более‑менее устоявшимся и относительно понятным, вдруг снова приобрел размытые очертания, вроде как прошлой весной, после известных событий, когда некоторое время Олег не очень представлял, что с ним в принципе будет дальше. Да, тут ситуация сложилась немного другая, и жизненная основа в виде отдела за спиной Ровнина маячила, но необходимость выбора просто вымораживала его мозг. И самое главное – непонятно, какое из двух зол здесь меньшее. Или даже трех.
Не добавляла веселья и погода. Утренний снег остался только в воспоминаниях, превратившись в воду и грязь, потому город вновь стал серым. Серые дома, серое небо над ними, серая влажная хмарь, висящая в воздухе, серые от грязи машины – это все не бодрило ни разу, окончательно загоняя настроение Олега в беспросветное состояние.
Плюс еще отчего‑то его начал раздражать собственный внешний вид. Не в смысле «ой, джинсы забрызгал грязью», при нынешней слякоти подобной неприятности было не избежать. Нет, Ровнин то и дело вспоминал костюм, висящий в шкафу на съемной квартире, а после сравнивал себя сегодняшнего, в турецком свитере и джинсовке, с собой же вчерашним, и по всему выходило, что он теперешний себе не сильно нравится. Не сказать, что не нравится вовсе. И плевать, что так, как он, выглядит подавляющее большинство не только москвичей, но и россиян мужского пола вообще, а значит, переживать вроде особо не о чем. Дело в том, что этот аргумент Олега не сильно радовал, поскольку присутствовало в нем что‑то унизительное, вроде как уговаривает он сам себя, приговаривая: «Не жили хорошо, и нечего начинать», вместо того чтобы признать очевидный факт – ему понравилось носить дорогие и качественные вещи. Очень сильно понравилось.
