– Типовой передел, – кивнул Олег. – Странно, что его прямо там не завалили.

– А через неделю все кончилось, потому что Монах за него слово сказал, – продолжил Баженов. – Сокол ушел под его руку, причем процент, что следует засылать, ему определили вполне божеский. Ну, так мне сказали убойщики из ОВД, а там наверняка информация достоверная. Они же не из телевизора ее черпают, у них «барабанщики» среди людей Монаха есть.

– Сто пудов не случайность, – констатировал Ровнин.

– Что именно? – уточнил Морозов. – Что Монах нарисовался после наезда? Или что Сокола в результате все же грохнули?

– И то и другое, – ответил юноша. – Хотя и непонятно, на кой Монаху, который держит часть центра, подгребать под себя окраины. Я понимаю – соседние районы попробовать к рукам прибрать, в этом есть логика, но тут?

– Ну, лишняя полусотня стволов никогда никому не мешала, – резонно заметил Баженов.

– А вот не факт, что Сокол в случае больших разборок за него бы впрягся, – бойко возразил Ровнин. – Так, создал бы вид, но не больше. А то вообще врезал бы в спину при первом удобном случае. Просто раньше он был сам себе хозяин, а теперь под кем‑то ходит, такое всегда напрягает. Но вообще я про другое. Очень Францева Монах интересует, похоже. Сами глядите – сначала Маленький, теперь Сокол. Совпадение? Как по мне – нет. Скорее закономерность.

– В принципе да, – согласился с ним Славян. – Есть в этом логика. Что же до остального – думаю, Монах классическую двоечку изобразил, причем особо даже не шифруясь. Сам на Сокола наехал, а после сам вроде как его и отбил. Зуб даю, так оно и есть. Причем если нам это понятно, то и Сокол наверняка сообразил. Ну не совсем же ему в спортзале голову отбили? А раз понял, то Олежка прав – он точно зло на Монаха затаил. Никак тут нельзя не затаить.

– Красиво излагаете, душа радуется, – выслушав коллег, согласился с ними Морозов, – но есть одна пустяковая закавыка: как в вашу стройную схему вписываются вурдалаки? Причем очень странные, выпивающие жертву до донышка. Где точка пересечения?

– Ну, положим, Сокол решил нанять снайпера, чтобы тот его обидчику череп прострелил, – задумчиво пробормотал Ровнин. – Монах узнал об этом, и… Ну да, дальше как‑то не складывается. Другой стрелок, который после Сокола в расход пустил, в схему вписывается. Вурдалак – вообще никак.

– А может, все‑таки случайность? – предположил Славян. – Обычный блудняк? Какой‑то кровосос‑юниор наткнулся именно на Сокола и его до упора выдоил, а мы теорию заговора разрабатываем.

– Повторюсь: даже самый тупой, самый голодный и только‑только пришедший в Ночь вурдалак на уровне рефлексов знает три вещи – нельзя плодить упырей без разрешения старшего, нельзя высказывать вслух вещи, идущие вразрез с политикой твоей семьи, и нельзя выпивать человека до донышка. Эти понятия приходят к ним во время инициации, с кровью того, кто подарил им нежизнь.

– Поэтично сказал, – отметил Славян, – заслушаешься.

– Просто есть хочу, – пояснил Саша, – не завтракал сегодня. Отсутствие пищи в желудке всегда будит во мне талант литератора. Видно, не врали древние, когда говорили о том, что художник должен быть голодным.

– Так купил бы пару пирожков, – посоветовал ему Баженов. – Делов‑то?

– Не то чтобы не на что, но лишние траты, даже такие, себе пока позволить не могу, – печально отозвался Морозов. – Совсем в этом месяце поиздержался. Скажу так: аналогичного периода в своей жизни не припомню. Даже в студенческие годы сытнее жил.

– Вот! – тоном непризнанного пророка заявил Славян. – А послушали бы меня тогда, весной, сейчас мы с тобой, Олежка, носили бы «пилоты», а ты, Морозов, в одной руке держал чебурек, в другой беляш и кусал бы их по очереди!

– Смысл говорить о том, что не случилось? – резонно возразил ему Саша. – Хотя врать не стану – до сих пор не до конца уверен в том, что тогда Командор был прав. Думаю, что у отдела случались времена и посложнее, чем сейчас, но безденежнее, наверное, не было никогда. Вернее, даже не так – никогда еще власти не было настолько не до нас. Ясно, что при царях, что при коммунистах служилых людей всегда держали в черном теле, дабы они не разбаловались, но не настолько же?

– Называй вещи своими именами: никогда на нас так, как сейчас, хрен не забивали! – Теперь уже Баженов не был согласен с коллегой. – Властям до нас дела нет – и мне до них тоже!

Олег уже привык к тому, что в столице вообще мало кто стесняется в открытую выдавать чрезвычайно фрондерские фразы, причем игнорируя тот факт, что вокруг могут находиться совершенно уж незнакомые люди. Нет, в родном Саратове народ тоже не особо стеснялся в выражениях, особенно когда речь шла о перестройке и не самых простых временах, наступивших следом за ней, но все же делал он это более келейно, думая о том, с кем на такие темы разговоры вести, а с кем лучше воздержаться. Просто более ученый жизнью народ в провинции жил, больше ей битый. Тут ведь как – сегодня можно говорить что угодно, а завтра придут к тебе и спросят, зачем ты это делал.

Ровнин, которого Москва пусть уже немного и пообтесала, все же пока не избавился от ряда прежних привычек, потому никак на слова приятеля реагировать не стал и уставился в окно, за которым утренний, недавно еще белый снег потихоньку превращался в серую неприятную жижу.

Обитал покойный Сокол в одном из московских спальных районов, которые были похожи друг на друга как родные братья. Типовые жилые здания, типовые школы, типовые дворы, если так можно назвать скудное придомовое пространство, которого еле хватало на качели, песочницу, несколько деревьев и столик с парой лавок, на котором уже несколько лет как профессионально безработные, а потому уже с утра поддатые мужички лет пятидесяти, не обращая внимания на поганую погоду, «забивали козла».

– Почему в подъездах брежневок всегда воняет кошаками и говном? – внезапно осведомился у коллег Славян, подходя к лифту. – Вот прямо постоянно. В хрущовках – нет, там обычно чем‑то нормальным пахнет, привычным – жареным лучком, пельменями, табачным перегаром. Но тут, блин!

– Хорошо, что Ревиной с нами нет, – усмехнулся Морозов. – Она тебя после таких слов недели две Шариком или Бобиком называла бы и предлагала пускать по следу преступника с розыскными целями, раз уж у тебя такой тонкий нюх.

– Она в последнее время вообще словно с цепи сорвалась, – буркнул Баженов и ткнул в бок Ровнина. – Что ни скажи – в ответ какая‑то гадость прилетает. А все ты виноват!

– Я тут при чем? – возмутился юноша.

– Маша‑Маша, Маша‑Маша, – передразнил его коллега. – Чаще про бабу свою новую говори, Ревина еще сильнее озвереет. И ведь самое обидное что? Она на тебе зло не срывает, всё нам достается!

– Ой, хватит придумывать! – отмахнулся от него Ровнин. – Одинаково она всем раздает, поровну, причем делает это от всей своей широкой души и невероятно доброго сердца. Да и не поминаю я Машку всуе так часто, как ты говоришь. Вот мне больше делать нечего.

– Ты просто не замечаешь, – и не подумал сдаваться Славян. – Отвечаю.

Неизвестно, до чего приятели в результате договорились бы, не доберись они наконец до пункта назначения.

– Впечатляет, – констатировал Морозов, оглядев покойника, который, вытянув ноги и запрокинув голову назад, сидел в раздолбанном кресле с зеленой матерчатой обивкой и таращился в потолок незрячими глазами. – Сказал бы, что краше только в гроб кладут, но тут подобный фольклор явно не к месту.

– Абсолютно верно, – согласился с ним Францев.

Саша явно имел в виду то, как выглядел убитый. Впалые щеки и радикально белый цвет лица вызывали ряд вопросов, особенно если учесть то, что еще совсем недавно этот товарищ являл собой образец крепкого и здорового мужчины. О последнем свидетельствовала фотка, на которой обнаженный по пояс мускулистый Сокол стоял в компании таких же приятелей на фоне штанги с каким‑то невероятным количеством навинченных на нее «блинов». Можно было бы, конечно, предположить, что это старая фотография, но на ней в правом нижнем углу дата стояла, из которой следовало, что сделали ее в начале этого года.