Так вот сегодня ошибку он совершил. Не критичную, но досадную, такую, которой можно было избежать. Он сказал Айзе то, что в случае возникновения трудностей с выкупом перстня он примет всяческое участие в улаживании этой проблемы. Да, фраз «даю слово» или «обещаю» не прозвучало, а «попробую» не эквивалентно «сделаю», но все равно некие обязательства он на себя взял. И надумай он теперь соскочить с поезда, сказав: «Мне очень жаль, но ничем не могу помочь», то такой поступок сработает против него, причем сильно. Хоть Айза и ее подруги ни с кем особо не общаются, подобные нюансы подобны пердежу в автомобиле – их никак не скроешь. И уже очень скоро вся ночная Москва будет знать, что «Ровнин, ну, тот молодой с Сухаревки, своему слову не хозяин». А это все. Это та часть репутации сотрудника отдела, которую восстановить будет очень, очень сложно. Или, того хуже, она будет порушена навек. У людей‑то память короткая, а у нелюди, нечисти и нежити – ого‑го какая длинная. К тому же наверняка найдутся и те, кто волну начнет разгонять из вредности или по недоброй памяти. Марфа, например, когда пронюхает, что перстенек шулмы мимо ее носа пролетел, непременно подобным поводом воспользуется и велит своим девкам на Олега цистерну дерьма вылить.
Нет, само собой, шансы на то, что все закончится благополучно, более чем велики. Люди, к которым ехал Ровнин, обладают великолепной репутацией, тоже всегда держат свое слово и выгоду никогда из рук не упустят, но в этих плюсах есть и минусы. Вдруг та же Марфа узнает, что перстень давней противницы сейчас у них и теоретически является товаром? Зная ее характер, можно предположить, что она и три цены за него даст, и четыре. Денег на подобную забаву у нее хватит, можно не сомневаться. И вот тогда шиш чего Олег сделать сможет, останется только оправдываться. Или идти на низкий поклон к Иволгиной, что в принципе невозможно.
Так что по‑любому выходит – ошибка есть ошибка, ее надо признать и запомнить. Ну и сделать так, чтобы возможные риски были минимизированы. Вот только одно плохо – люди, к которым ехал Олег, были куда мудрее и хитрее его самого. Была бы возможность воспользоваться чьими‑то другими услугами – ей‑богу, так бы и поступил. Только других таких знакомых у него просто не было. По крайней мере пока.
В антикварной лавке, той самой, куда его, тогда еще начинающего оперативника, когда‑то давно привел Францев, как всегда, было прохладно, сумрачно и пахло чем‑то неуловимо терпким, скорее всего – временем.
– Мое почтение, Вениамин Ильич, – произнес Олег и изобразил полупоклон, обращаясь к сухонькому старичку, который водил пестрым пипидастром по бронзовой статуе богини Афины, стоящей в углу. – Рад вас видеть в добром здравии!
– И я рад вашему визиту, молодой человек! – так радостно, будто к нему прямо‑таки любимый племянник пожаловал, воскликнул старичок. – Нечасто вы нас визитами своими жалуете, нечасто! С зимы вас видно не было! Мишенька, смотри, кто к нам пришел!
Это, увы, было так. С какого‑то момента Олег поставил себе за правило не забывать о тех, кто в той или иной ситуации может быть ему полезен, потому никогда не упускал возможность поддерживать какие‑никакие контакты с этими людьми и нелюдями. Короткий созвон из серии «как дела», поздравление с днем рождения, кружка пива с солеными крендельками, предупреждение о возможных неприятностях, иногда даже выдуманных – в ход шло все. Тут главными были два момента – не перейти ту черту, которая отделяет внимание от назойливости, и время. С первым было просто. Со вторым, увы, часто никак.
Старичков‑антикваров он и впрямь в последний раз своим присутствием почтил аж в феврале, когда привел к ним одну даму в качестве клиентки. Дело в том, что той в качестве наследства перепала картина работы художника девятнадцатого века, и она доставила бедняжке немало хлопот. Проклятым это полотно, на котором был изображен петербуржский мрачный пейзаж, в полной мере назвать было нельзя, но не всякий человек выдержит то, что ему то и дело снится сон, в котором ты сначала едешь в пролетке, которая через какое‑то время со всего маха ныряет в Крюков канал с Торгового моста под демонический хохот извозчика. И последнее, что ты видишь, – серо‑свинцовая вода Невы, накрывающая тебя с головой.
Бедная наследница через пару месяцев была близка к тому, чтобы отправиться в «белый дом» в качестве пациентки, но, на ее удачу, она приходилась родней мудрейшему Льву Ароновичу Либману, пусть и дальней, но все же. Мало того, ей повезло дважды, потому что в тот день, когда эта горемыка, бледная и растрепанная, примчалась в психиатрическую клинику, там находился Ровнин, заглянувший к Либману по каким‑то своим делам. Так что сразу после того, как измученная снами Ида Гершевна дрожащим голосом рассказала дяде Леве свою печальную историю, последний поспешил в столовую, где проголодавшийся после беготни по городу Олег в компании со скорбными душой бедолагами доедал гречку с подливой, запивая ее компотом, и попросил его вернуться в кабинет.
Дальше все было просто. Олег задал женщине несколько вопросов, выяснил, что напасть появилась после того, как она приняла свою часть наследства, отписанную ей в завещание дедушкой Борухом, после выслушал список вещей, в него входивших, и пришел к выводу, что проблемы горемыке создала или картина, или шкатулка с финифтью. Остальная часть наследства явно была не при делах.
Так оно и вышло. И будь Ида Гершевна чуть более смекалистой и чуть менее впечатлительной, то она бы и сама додумалась до того, что ее сны напрямую связаны с пейзажем, на котором изображена пролетка, везущая седока по мрачным петербуржским вечерним улицам.
По‑хорошему, конечно, стоило бы эту картину изъять или вообще сжечь, но, глянув на женщину, Олег понял: эта скорее в «дурку» заедет, чем даст портить свое имущество, по крайней мере бесплатно, и вот тогда он отвез ее к старичкам‑антикварам, где честно рассказал, что сие творение оригинал кисти лично ему неизвестного художника, что оно с паранормальным душком и что купить данное полотно можно с очень хорошей скидкой. Те, в свою очередь, покопавшись в своих бесчисленных каталогах, сообщили оперативнику, что художник им уже известен, фамилия его Ревунов, относился он к школе Федора Алексеева и, если верить прочитанному, утонул в 1822 году во время очередного большого петербуржского наводнения. Что до картины – они с удовольствием ее купят, тем более если речь идет об интересной для них цене.
Ида Гершевна, которая исключительно от безнадеги сразу поверила Ровнину, для приличия поторговалась со старичками каких‑то сорок минут, распрощалась с картиной и побежала домой в надежде, что все наконец‑то кончилось. Антиквары же, потирая руки, утащили приобретенный пейзаж в свои закрома, а после щекастый Михаил Игнатьевич предложил Олегу комиссионные. Заметим, весьма неплохие, а по меркам милицейской зарплаты так и вовсе ого‑го какие, только вот Ровнин от них сразу наотрез отказался, сказав, что приятельские отношения на денежные рельсы он переводить не желает. И, кстати, не соврал. Ни бессребреником, ни идеалистом Олег не являлся, но деньги иногда – это всего лишь деньги. Да, на них можно купить почти все в этом мире, даже любовь, что бы там ни несли поэты и прочие творческие личности, но вот получить обратно статус «воспитанник Аркадия Николаевича» никак не получится. А возьми он деньги – и все, Олег его точно в глазах антикваров лишился бы и стал просто полезным пареньком, который нет‑нет да и подгоняет им клиентов. А раз другой статус, то и отношение к тебе другое. Потребительское, без особых сантиментов. Тебе же платят, о каком уважении ты говоришь?
– А, Олег, – в зал вышел толстячок Мишенька, – рад тебя видеть. Ты по делу, за консультацией или просто решил с нами, старыми, чайку попить?
– Не поверите, Михаил Игнатьевич, но и то, и другое, и третье! – рассмеялся Ровнин. – Вот так бывает.
– Ну и славно. Венечка, поставь чайник, будь добр. А я пока курабье принесу. Как знал, вчера в «филипповскую» булошную сходил. Конечно, не та она уже, не та. Но все же стараются марку держать!
